Потревоженные тени
Шрифт:
Но и с увеличением своего авторитета и с увеличением своего достатка, вообще увеличением своего материального положения, Илья Игнатьевич, оставаясь таким же скромным, серьезным и вежливым, не переменил ни костюма своего, ни образа жизни. Он постоянно и до конца дней своих продолжал находиться или у себя на постоялом дворе, где у него заведовал какой-то племянник его, по какому-то случаю так же, как и сам он, вольный (только этот не от тетеньки откупился), или находился в разъездах по своим делам и по поручениям обращавшихся к нему помещиков.
Так бы, вероятно, жизнь этого человека и прошла мирно и, по-своему, безмятежно и тихо, если бы не одно обстоятельство, которое неожиданно, случайно и вдруг все в его жизни перевернуло, вытряхнуло все его существо и, без сомнения, ранее срока свело его в могилу...
III
Выше было сказано, что Илья Игнатьевич иногда мимоходом, между других дел, покупал для тетеньки у соседних и дальних помещиков нужных ей для заселения ее саратовской пустоши мужиков
— А я, матушка, Клавдия Васильевна, семью одну для вас нашел, — прикажете прислать?
Или так скажет:
— А я, матушка Клавдия Васильевна, человека одного для вас нашел: Василий Михайлович мужика одного за ненадобность продает, — как прикажете?
— Вор небось, какой-нибудь мошенник? — спросит тетенька.
— Да уж известно, хорошего человека кто же продаст... Им он ни к чему, а нам для Саратова-то не все ли равно, какой он есть.
— Да это-то так. О цене узнавал?
— Узнавал-с. Подходит...
И тетенька скажет ему:
— Что ж, возьми...
Такие разговоры я несколько раз слыхал. Но все это было, сейчас видно, случайно, не нарочно он за этим делом ездил, а так, подвернулась покупка, выгодно или сходно, он и купит для тетеньки, ей, в Саратов, одного человека, двух, а то и целую семью или две. И тетеньке это приятно, она видит, что он помнит о ней, об ее интересах, не забывает, и ему годится: тетенька пожалует ему за это красненькую...
Помню, инстинктивно как-то мне это в Илье Игнатьевиче не нравилось, то есть что вот он продает или подыскивает для тетеньки дворовых и мужиков, но мне не нравилось это потому только, что я и сам знал, что за человек тетенька Клавдия Васильевна, какая она сухая и злая, и потом все про нее говорили так неодобрительно и нехорошо с этой стороны, — только вот поэтому мне не нравилось, что Илья Игнатьевич делает это; по существу же, конечно, что же я мог иметь против покупки или продажи? Все продавали, все покупали, то и дело я слышал об этом, и если я не видел дома купленных людей и никого не продали никогда из наших людей, зато я на стороне слышал, часто слышал об этом... А главное, я не видел долго, лет до девяти, всей этой процедуры продажи и покупки, не видел сцен, которыми это все сопровождается. Потом, когда я их, эти сцены увидал, когда насмотрелся на них, что это такое, я уж понял как следует, что такое продажа людей и их покупка...
Но это все относится к первым годам появления у нас Ильи Игнатьевича и его деятельности по исполнению тетенькиных предначертаний и вот таких его маленьких добрых услуг ей, к настоящему же моему рассказу, то есть ко времени, к которому он относится, я уж сознательно и хорошо понимал, что такое покупка людей, потому что, благодаря той же тетеньке Клавдии Васильевне, я видел и чем эта покупка ее сопровождается и что эти купленные ею при этом ощущают и испытывают.
К тому времени, к которому относится этот рассказ, мне было уже лет двенадцать. Я уже много перечитал книг из отцовской библиотеки, и книг не детских, а серьезных: я зачитывался историей Карамзина, прочитал «Историю Наполеона» сочинения Полевого [25] , прочитал «Историю Консульства и Империи» Тьера [26] : вот какие книжки я уж читал, и они меня интересовали, я ими зачитывался, к великой радости отца, который дал мне право брать и читать все, что я хочу, из его библиотеки. К этому я должен прибавить еще, что я был в эти лета страшно нервный и впечатлительный, что, может быть, и развилось во мне именно вследствие этой страстной охоты к чтению. Эта нервность и впечатлительность, в свою очередь, делали то, что какая-нибудь сцена или какое-нибудь обстоятельство, разговор, которые меня почему-нибудь поразили, запечатлевались в моем воображении и в памяти до такой степени живо и вместе с тем прочно, что мне стоило, например, только закрыть глаза и подумать некоторое время, чтобы требуемая сцена и все участвующие и действующие в ней лица представились бы мне как наяву, как происходило все на самом деле, а разговоры, останавливавшие на себе мое внимание, я помнил долгое время с поразительной верностью наизусть, как бы я их нарочно учил.
25
Полевой Николай Алексеевич (1796 — 1846) — русский писатель, журналист, историк, издатель журнала «Московский телеграф», автор 6-томной «Истории русского народа», полемически направленной против карамзинской концепции русской истории, а также других исторических трудов: «История Наполеона» в 5 томах, «История Петра Великого», «История Суворова».
26
Тьер Луи-Адольф (1797 — 1877). — французский политический и государственный деятель, историк, один из создателей теории классовой борьбы, автор многотомных трудов «История
Ничего нет удивительного поэтому, что случай с Ильей Игнатьевичем, о котором я буду рассказывать, в высшей степени заинтересовал меня, приковал, так сказать, к себе все мое внимание, долго был для меня предметом упорных и тяжелых размышлений, в которых я с трудом разбирался и с еще большим трудом удерживался от высказывания прямо тех выводов и заключений, к которым они меня приводили.
IV
Однажды — помню, дело было ранней весной — к нам вдруг совершенно неожиданно приехала тетенька Клавдия Васильевна прямо из саратовского своего имения и, хотя была усталая с дороги, попросила в тот же день послать за Ильей Игнатьевичем. Тетенька была в отличном расположении духа, очень довольною всем тем, что нашла у себя в Саратове, рассказывала, что с ней очень редко случалось, о своих планах и видах на будущее, то есть какие она еще намерена сделать там приобретения и какие ввести усовершенствования в приобретенном имении.
— Ах, мой друг, — говорила она матушке, — ты не поверишь, какие там низкие цены на все в сравнении с нашими. Одно дорого там — люди. Представь, за девку там один помещик просил с меня тридцать рублей. Я даже расхохоталась... Правда, она «с прибылью», но ведь его жена поэтому-то ее и продавала, и потом, кто же ее знает, что она родит — может, тоже девку... [27]
Тетенька от всех этих приятных обстоятельств, которые она встретила во время этой своей поездки в Саратов, была даже в возбужденном каком-то состоянии. В это время она обыкновенно производила не радостное на всех впечатление, а, напротив, страшное, тяжелое, гнетущее, так как мы все знали, что в момент такого высокого подъема своего духа она бывала способна на самые жестокие и смелые дела.
27
Чтобы не было никаких сомнений насчет достоверности цифр, то есть в данном случае цен на людей в то время, я подарил редактору «Исторического вестника» несколько писем этой тетеньки, в которых покойница очень обстоятельно и аккуратно приводят их. Сомневающиеся всегда могут видеть эти письма у Сергея Николаевича Шубинскиго и убедиться, что рассказываемое мною здесь вовсе не вымысел в этом отношении. — С. Т.
К обеду, узнав о ее приезде к нам, явилась Анна Ивановна Мутовкина с докладом тетеньке о порученных ей делах. Дела эти все были — покупка людей для Саратова. Не помню уж, купила она этот раз для тетеньки, то есть приторговала или нашла их. Тетенька, по обыкновению, заперлась с нею у себя в комнате, и они долго пробыли там, беседуя и рассуждая.
К вечеру явился Илья Игнатьевич. Выбритый, причесанный, принарядившийся, то есть в длиннополом сюртуке с роговыми пуговицами и необыкновенно узенькими рукавами, как тогда носили, он покорным и готовым к услугам предстал пред своей бывшей госпожой. Мы пили в угольной чай, сидя все за большим круглым столом, в том числе и Анна Ивановна Мутовкина, а Илья Игнатьевич, заложив руки за спину и слегка отставив в сторону одну ногу, правильнее — как-то вывернув ступню, стоял у притолки в дверях и рассказывал городские новости, слышанные там, так как только что вернулся из города, где был по делам кого-то из соседей-помещиков. Тетенька время от времени начинала, в свою очередь, рассказывать ему о своей поездке в Саратов, — начинала, но как-то все не договаривала, останавливаясь, и добавляла:
— Ну, это мы с тобою об этом ужо поговорим...
По обыкновению своему, тетенька не вытерпела и этот раз, чтобы не укорить в глазах Ильи Игнатьевича Мутовкину, что она делала постоянно и, кажется, с целью возбуждать в них обоих соревнование.
— А ворона-то моя, — сказала тетенька, указывая головой на Мутовкину, — опять проморгала дело. Васильковы продавали три семьи — задаром почти пошли; не могла задатку дать без меня.
Илья Игнатьевич, как дипломат, промолчал на это, ничего не сказал, только кашлянул слегка и переставил ногу, а Мутовкина принялась оправдываться, говорила, что она не посмела без тетеньки начать этого дела, сказала, что уж она ли не служит ей верой и правдой, ничего не жалела, даже своей жизни, так как ей положительно известно, что ее за все эти дела давно уже хотят убить, и кончила тем, что расплакалась...
Тетенька очень даже любила это и помимо всяких соображений о конкуренции, просто потому только, что видела все-таки страдания, а это ей доставляло некоторого рода удовольствие, так как она в это время делала очень приятные улыбки, причем на щечках у нее показывались ямочки и глазки блестели так живо и радостно.
После чая Анна Ивановна уехала домой, а тетенька отправилась с Ильей Игнатьевичем к себе в комнату толковать о делах, и они там заперлись.
Тетенька просидела у себя в комнате, беседуя с Ильей Игнатьевичем, до самого ужина, и когда вышла оттуда с ним, мы все не могли не заметить какого-то особенного настроения, в котором она была: многозначительно улыбалась, потирала ручки и даже начинала шутить с нами, детьми, то есть со мною и с сестрой Соней, — признаки тоже несомненно прекрасного расположения духа, но уже в другом смысле, или, лучше сказать, по другому поводу: у она сделала какое-нибудь открытие, узнала что-нибудь любопытное и носится теперь с этим открытием, удерживаясь от подмывающего ее желания рассказать об этом. Мы все, разумеется, знали о таком настроении тетеньки, сотни раз его наблюдали и потому переглядывались в ожидании, когда она наконец не вытерпит и расскажет всем о своем открытии.