Потревоженные тени
Шрифт:
И здесь дело ладилось, близилось к концу. Из продолжения их разговора, начало которого я не слыхал, и из всех их рассуждений я понял, что тетя Клёдя покупала, то есть брала в уплату, у приехавшей с нами родственницы одиннадцать мужиков, которых она намеревалась тоже всех продать мещанам и таким образом выбрать свои деньги
— Я к вам отправлю бурмистра Лукьяна своего он их осмотрит, отберет одиннадцать человек, и я буду за ними присылать, как приедут ко мне мещане покупать, или мещан буду прямо к вам посылать, и вы прямо уж их отпускайте им... Только я предупреждаю,
«И еще... и этих... и с этими, значит, будет то же и за этими будут приезжать мещане, осматривать, ощупывать их и покупать у нее, а она им будет награды давать и наставления читать, а потом будет деньги прятать в карман, и это, значит, еще долго будет продолжаться...» — думал я.
— Вот так, как я говорю, в таком случае я согласна, — сказала тетя Клёдя.
Приехавшая с нами родственница как-то нерешительно смотрела на нее с заплаканными глазами и не знала, что ей ответить. Смотрела на нее и, казалось, раздумывала о чем-то.
— Так вот, так, — повторила еще раз тетя Клёдя и встала, собираясь зачем-то выйти.
— Я сейчас, — сказала она. — Надо же об ужине подумать, — и вышла.
— Ну что же? — спросила родственницу матушка.
— Я не знаю, — всхлипывая, отвечала та ей. — Ну, как он не согласится... Я боюсь. Ведь это позор какой, вы знаете... Как ведь на это смотрят...
— Что же делать... По нужде ведь это вы делаете, — в утешение ей сказала матушка, желавшая во что бы то ни стало устроить ей дело.
— Боюсь... Не согласится как вдруг... Ведь это никуда глаз потом показать нельзя будет. И потом, и мужики сами... ведь это одиннадцать семей надо будет почти что разорить...
— Она разве молодых все хочет?
— Она и на стариков согласна — ей все равно. Отцов еще хуже будет. Без отцов семьи останутся...
Матушка тихо вздохнула, и они обе замолчали.
Послышались опять шаги тети Клёди.
— Ну так что же вы? — шепотом спросила свою родственницу матушка.
Но она не успела ответить ей, так как вошла тетя Клёдя и сказала, что Андрюша заснул, что ему будет от этого очень хорошо.
— Только вот я не понимаю, отчего доктор не едет? Пора бы уж. Я в пятом часу послала, как только сделался с ним во второй раз припадок, — говорила тетя Клёдя, посматривая на маленькие свои золотые часики, — уж одиннадцать скоро.
Но деловой разговор у них больше уж не продолжался до ужина и за ужином. Они остались еще все втроем, а меня послали в отведенную мне комнату спать.
Ночью я слышал какой-то шум, шаги, говорили, ходили. Я догадался, что это приехал к Андрюше доктор.
Утром, утомленный всеми впечатлениями прошлого дня, я еще крепко спал, когда ко мне в комнату вошла матушка.
—
Я вскочил и сел на диван, на котором спал.
— Это к Андрюше доктор вчера приезжал, ночью?
— Да. А ты слышал?
— Ну что у него?
— Ничего... Только слабость страшная...
— Его можно будет сегодня видеть?
— Можно. Когда прощаться пойдем.
— То есть как?.. Мы сегодня разве уезжаем?
— Сегодня. Что ж, все кончено.
— А с этой... — я не знал, как назвать приехавшую с нами родственницу.
— И с ней уладила.
— Мужиков?..
— Ну, там увидим.
Матушка посмотрела на меня как-то странно-вопроси тельно и сказала:
— А ты и это знаешь?
— Я вчера видел вечером... в зале был, когда она продавала их...
Матушка промолчала мне на это, вздохнула и сказала, чтобы я скорей одевался и выходил к чаю, где все уж давно сидят.
Мы уехали после завтрака от тети Клёди. Совсем уж перед тем, как одеваться нам и уезжать, я с матушкой, но без тети Клёди, пошел к Андрюше.
— Только ты тише иди, на цыпочках, — говорила мне матушка.
Я пошел тише.
— И потом, ты ни о чем не расспрашивай и ничего ему не рассказывай.
— А что? — спросил я.
— Он очень слаб. Ему нельзя всего знать. И если он и будет тебя о чем расспрашивать, то не отвечай, скажи что ничего не знаешь, — учила она меня.
Мы были уж у самых дверей его комнаты. Матушка осторожно прислушалась и тихонько приотворила немного дверь.
— Ну, иди, только тихонько.
Она раскрыла одну половинку двери, и мы вошли. Андрюша лежал на своей беленькой кроватке, вытянувшись во весь рост, и показался мне необыкновенно длинным. Шторы в комнате были спущены, и так как день был пасмурный, дождливый, осенний, то в комнате были почти что сумерки.
Какая-то женщина, сидевшая недалеко от него на стуле, встала, когда мы вошли; в комнате пахло мятой, опиумом, лекарствами.
Андрюша повернул к нам голову и, увидев меня, вдруг страшно оживился, хотел было улыбнуться, но потом сейчас же вдруг опять сделал серьезное лицо и повел в сторону медленно-медленно глазами, как бы осматривая всю свою комнату.
Я подошел к нему и взял его за руку. Он опять быстро обернулся ко мне, точно в забытьи, и опять посмотрел на меня пристально, и я увидел, что тут только он как следует узнал меня.
— Ну что, тебе лучше теперь? — спросил я его.
— Лучше, — проговорил он.
— Ну, прощай, Андрюша, — сказала ему матушка. — Мы к тебе скоро опять приедем. Выздоравливай и к нам приезжай тогда. Опять будете с ним кататься, опять!.. — говорила она.
Андрюша с добрыми глазами слушал ее, смотря на нее.
— Выздоравливай, мой хороший. Ну, а теперь прощай, — сказала как-то торопливо матушка и шепнула мне: — Прощайся же.
Я нагнулся и поцеловался с ним.
Он хотел обнять меня, что-то хотел, мне казалось, спросить меня, но матушка заторопилась и стала говорить: «Ну, пойдем же, пойдем. Ему это вредно. Пойдем».