Потревоженные тени
Шрифт:
— Ах, матушка-сударыня, как вы это говорите! — слезливо воскликнул Илья Игнатьевич. — Да что ж у меня было? Что же у меня и теперь есть? Ведь всю жизнь верой и правдой служил. Угол свой на старости лет только ведь и заслужил, только и есть.
— Уголок хороший, я видела, — торжествующим уж тоном, победоносно отвечала тетенька. — Как же, была у тебя, помню, сама была, своими глазами видела...
Затем она, уж совсем спокойная, овладевшая положением, знавшая уже, что и как ей говорить,
— Что ж, никакого зла я тебе не желаю, а хочу только, при случае, добрать то, чего недополучила тогда, поверив тебе, что у тебя больше нет и ты не можешь больше за себя внести.
После разных уверений, что действительно он тогда не мог больше ей заплатить, что у него и теперь если и есть, то сущие пустяки, после напоминания опять о том, что он ей верой и правдой служил, что и отец его, и мать, и дед, и прадед служили родителям и прародителям тетеньки, — он наконец спросил, сколько же она хочет еще с него за «девку».
— Три тысячи, — хладнокровно и совершенно невозмутимо сказала тетенька.
— Матушка! Да откуда же я их возьму?
Тетенька расхохоталась.
— Ну да почем же я знаю, откуда ты их возьмешь! Я у тебя по сундукам не лазила, где они у тебя лежат, я не знаю.
— У меня лежат? Три тысячи?
— Ну, не лежат, в деле, значит, в оборотах...
— У меня обороты? Да какие же у меня обороты?
— Ну, я не знаю... Ну, достанешь где-нибудь.
— Да где я достану-то? Кто же мне даст?
— Не знаю, я ничего не знаю и знать не хочу, это не мое вовсе дело, откуда ты возьмешь... А не достанешь, Евстигнеюшка вот поедет и ее с собою возьмет.
— Воля ваша! Я не могу... У меня нет... — отчаянно-решительным тоном сказал Илья Игнатьевич, но именно потому, что он сказал таким, а не спокойным тоном, и сказал взволнованный, ему тетенька не поверила.
— Ну, нет, так нет, не могу же я тебя заставить ее выкупить, — сказала она.
— Не могу-с, воля ваша, не могу-с, — повторил Илья Игнатьевич.
— Ну, и не нужно. Господи! С сумой не пойду, если и не получу их.
— Матушка-сударыня! Явите божескую милость, опускаясь на колени, заговорил Илья Игнатьевич. — Скажите, что меньше возьмете. Если могу — заплачу. Тысячу рублей заплачу. Все распродам — заплачу.
— Ха-ха-ха... Лакомый какой, понравилась? А? — ужасным смехом расхохоталась тетенька.
Матушка, сидевшая все время молча, в ужасе поднялась.
— Клавденька! Что ты делаешь, что ты такое говоришь! — воскликнула она. — Что, эти три тысячи в самом деле тебе так необходимы! Он же ведь служил тебе...
— Тебе жаль его? Да? А может, она мне еще спасибо скажет, если он ее не выкупит? Ты думаешь, ей весело, легко будет жить с ним, с старым хрычом
Матушка остановилась.
— Да. А ты как думала? Ты подумай-ка хорошенько, — продолжала тетенька.
Матушка тихо отвела от нее глаза и вынула платок, чтобы утереть их; она плакала, повторяя:
— Что за ужас... Ах, какие дела ты, Клавденька, делаешь! Накажет тебя бог за это... Не пройдет это тебе даром.
— Да что такое? Что такое я делаю? За свою девку хочу выкуп получить...
— Не надо бы тебе путаться в это...
— Отчего?
— Ужас... грязь одна...
— Никакого ужаса, никакой грязи... Заплатит, выкупит ее, оставлю ему, а нет — отправлю ее в Саратов, велю выдать за молодого какого, будет работать и очень еще довольна будет...
Это все очень легко, может быть, выходит в рассказе теперь, но что тогда я чувствовал, присутствуя при этой сцене, этого я никогда не забуду, хотя у меня и нет слов рассказать это...
Они что-то долго еще торговались, но все-таки кончили. Тетенька из трех тысяч ничего ему не уступила, но рассрочила уплату их. Тысячу рублей он должен был ей сейчас уплатить, тысячу после и тысячу к будущей весне.
Илья Игнатьевич поцеловал у тетеньки ручку и отправился домой за деньгами.
— Ну что? — быстро-быстро, потирая от удовольствия ручки, сказала тетенька, обращаясь ко всем. — Ну что, не говорила ли я, что у него есть деньги?..
X
Илья Игнатьевич приехал опять вечером в тот же день, и они с тетенькой уж совершенно мирно, как ни в чем не бывало, отправились в ее комнату толковать «о делах», то есть рассчитываться, — он платить ей деньги, а она писать ему расписку в получении их, так как у них утром было условлено, что тетенька, получив тысячу рублей с него в задаток, выдаст ему расписку в том, что, по уплате в срок ей остальных двух тысяч, должна будет выдать отпускную, или, как тогда обыкновенно говорили, вольную его «девке».
Когда тетенька вышла оттуда, она даже очень милостиво предложила ему, чтобы он напился чаю в передней. Он отказался, отговариваясь каким-то делом, а тетенька еще подшучивала:
— К своей, к возлюбленной, спешишь? Ах, чудак ты! Ну, уж ступай, ступай, обрадуй ее...
Тетенька была весь этот вечер в отличном расположении духа — не казалась только, не притворялась, а действительно в отличном, совсем покойном расположении духа, как может быть человек, сознающий, что он исполнил сегодня долг свой и ничего решительно не чувствует за собой, совесть его чиста и спокойна.