Потопленная «Чайка»
Шрифт:
А Хелмарди лихорадочно обдумывал, что же ему сейчас делать. Рушится его авторитет, ускользает власть над камерой. И если этот богатырь с пудовыми кулаками заставит его участвовать в повседневной жизни камеры, если лишит его титула «неприкосновенного», то его тут же растопчут собственные дружки. Слухи просочатся наружу, и это пугало Хелмарди. Если бы они были в камере без свидетелей, Хелмарди не переживал бы так свое унижение, он умеет уважать силу и, может быть, даже не очень был бы зол на Дата. Но сейчас... Он боялся завтрашнего дня, когда в воровском мире станет известно о его поражении.
—
Он ничего не ответил, даже с места не двинулся. Дата тоже не понравился этот тон.
— Если он человек, то сделает то же, что и все: поместится вместе со всеми, — проговорил он и прилег.
Бекве вскочил, как ужаленный, и кинулся к двери. Долго колотил кулаками по гулкому железу. Наконец глазок открылся, и кто-то заглянул в камеру.
— Что случилось? Ненормальный ты, что ли? — раздался раздраженный голос.
— Сейчас же выведите меня отсюда, не то повешусь, ей-богу повешусь, — заорал Бекве, будто кто его резал.
— А какого цвета гроб заказать? — невозмутимо спросил надзиратель.
Бекве чуть не задохнулся от досады.
— Я... мне не до шуток, начальник!
— Если решил повеситься, немного погоди, принесу тебе крепкую веревку, — и надзиратель, довольный своей шуткой, расхохотался и прикрыл глазок.
Бекве некоторое время стоял в оцепенении, потом пошел в тот угол, где в беспорядке валялись его вещи. Присел на грубо сколоченный из нетесанных досок ящик и опустил голову. Долго сидел не двигаясь. Дата время от времени посматривал на него.
Потом Бекве снова подошел к двери. Постучал. В щелке сначала блеснул свет, потом заморгал глаз.
— Ну, чего тебе? — послышался голос сторожа.
— Открой дверь, хочу сделать заявление начальнику, — ответил спокойно Бекве и взялся за ручку.
— Заявление? — За дверью зазвенели ключи. Хелмарди схватил со стола кувшин, полный воды. Дверь открылась. Не успел надзиратель перешагнуть порог, как упал от удара по голове. Это Бекве угодил в него кувшином. «Надзирателя убили!» — раздался крик во дворе тюрьмы.
Сбежались особоотрядчики.
Надзирателя в бессознательном состоянии унесли. Бекве спокойно стоял у дверей, будто ничего не случилось, пока кто-то не ударил его револьвером по затылку. Он без звука упал на пол. Дата вскочил, чтобы помочь ему, но потерявшего сознание Бекве тут же выволокли в коридор, а дверь в камеру заперли.
— С ума он сошел, что ли? — в недоумении проговорил Дата, когда шум улегся.
— Он не мог оставаться в этой камере, — ответил кто-то.
— Почему? — продолжал удивляться Дата.
— Он не хотел оставаться под одной крышей с тобой. Разве мог он снести такое унижение?! — говорил пожилой, желтый, как айва, человек. Обвязав голову мокрым полотенцем, он сидел под окном, поджав под себя ноги, и нанизывал на нить черные хлебные бусы.
— Клянусь богом, я и не думал его оскорблять. Сам пристал и не отставал, — сказал огорченный Дата. — Если бы я знал, что у него такой нрав, слова бы не сказал.
— Посмотришь на тебя — скала, а сердце мягкое.
Желтолицый арестант лениво встал, слез с нар, пересел на табурет и с улыбкой посмотрел на Дата.
— Не горюй, брат! Доброе дело сделал. Если бы не ты, он бы нам дышать не дал.
— А вы-то сами что? В самом деле бараны? Позволили одному человеку так притеснять себя!
По правде говоря, у Дата слегка щемило сердце. Хотя и нужно было проучить наглеца, он все же жалел, что так все получилось. Чем-то понравился ему Хелмарди. При других обстоятельствах, кто знает, может, они и подружились бы.
— Когда меня сюда поместили, Бекве уже повелевал здесь, и все подчинялись ему, никто и пикнуть не смел. Этот вот молодой человек, — желтолицый показал на одного из парней, — больше всех лебезил перед Хелмарди, хвастался, что и сам вор.
Парню, о котором шла речь, было около двадцати лет. Он был мал ростом, большеголов. Черные как уголь глаза его беспокойно бегали.
— Вор? — Дата неодобрительно взглянул на большеголового, но никаких признаков смущения на его лице не заметил.
— Да, вор, и нисколько не стыдится этого. До сих пор в ногах у Хелмарди валялся. Удивляюсь, ей-богу, как это он стерпел, когда ты из Бекве чуть душу не вытряс. Струсил, видно! — Желтолицый с насмешливой улыбкой взглянул на парня. — Вот тебе и твой Хелмарди! А ты еще говорил, будто он поклялся, что ни перед кем не согнется, что никто его пальцем не посмеет тронуть.
Дата помрачнел, ему было неприятно, что ругают униженного человека.
Большеголовый сказал:
— Ну, хватит, довольно!
В камере воцарилась неловкая тишина. «Так ему и нужно, сам полез на вертел», — сказал кто-то вполголоса, и опять все замолчали.
Вскоре тишина была нарушена звоном ключей и скрипом отворяемой двери.
В камеру ворвался яркий свет и чистый воздух. Заключенные зашевелились. Два оборванца поставили на пороге огромный котел. Третий, держа черпак с длинной ручкой, заглянул в комнату и сказал: «Налетай!». Из котла вместе с паром поднимался неприятный запах. Мгновенно выстроилась очередь. Каждый что-то держал в руках: кто — деревянную миску, кто — кружку, а кто — покрытую ржавчиной кастрюлю. Позади всех стоял Дата с пустыми руками и с любопытством глядел на надзирателя, орудовавшего черпаком.
Желтолицему наполнили кастрюлю до краев. Он медленно, боясь расплескать содержимое, пошел к нарам, потом жестом подозвал Дата: иди, дескать, вместе пообедаем. Шкипер сдержал улыбку, но в душе был тронут такой заботой.
Глава шестнадцатая
ЕЩЕ ОДИН ДРУГ
Табачная плантация Ованеса Данелянца лежала к северо-востоку от Сухуми, в тридцати верстах от города. Двухэтажный дом стоял на холме, густо поросшем деревьями. С него на поляну сбегала широкая тропинка, мощенная морскими камешками. А на поляне, обнесенной деревянным забором, стоял похожий на казарму сарай с двумя небольшими пристройками, и под развесистой чинарой был вырыт колодец. За сараем начинались грядки с овощами, а за ними до самого моря раскинулись плодородные земли, занятые под табачные плантации.