Потопленная «Чайка»
Шрифт:
Мы перешли вброд Кубань, и вскоре всадник остановил коня перед приземистым домом. Он вынул револьвер, выстрелил два раза и свистнул по-разбойничьи. Со двора донесся волчий вой. Мною овладел отчаянный страх. Федька спрыгнул с коня, помог сойти мне и тоже завыл волком. Из темноты вышли и подскочили к нам двое.
— Насытились, волки? — спросил их Федька и захохотал.
— На заводе ничего съестного не осталось, а водки и пива вдоволь нахлебались, — пьяно захихикал один из них.
На воротах висела
— Собирай сотню, Шкуро вот-вот явится.
— А это кто?
— Цветочек из чужого сада.
— Кто сорвал?
— Генерал.
— Везет ему!
— Не болтай лишнего, зови сотника, сукин сын! — рявкнул Федька и вдруг растянулся на земле, будто его скосила пуля. Приложившись ухом к земле, весь превратился в слух, потом вскочил на ноги, как ужаленный, и закричал:
— Генерал едет!
Сотня конников высыпала на дорогу.
На повороте показались два всадника.
Шкуро на всем скаку остановил взмыленного коня, поднял руку, привстав в стременах, бросил гордый взгляд на отряд и крикнул зычным голосом:
— Здорово, орлы!
Сотня ответила громогласными криками. Генерал обратился к Федьке и велел подать мне лошадь. Адъютант подвел ко мне черного скакуна. Мы отправились в путь. Впереди скакал Шкуро.
Рассветало, когда наш отряд вступил в Темиргоевское.
От Усть-Лабинской до этого местечка мы проехали без малого пятьдесят верст. Появление сотни Шкуро подняло всех на ноги. Все чуть ли не под ноги стлались своевольному генералу. Местечковые старшины заискивающе глядели в глаза и угодливо спрашивали, где он пожелает остановиться, чем угостить его соколов?
Генерал отмахивался:
— Я вполне полагаюсь на вас, но если к моему возвращению стол не будет накрыт, от вашего Темиргоевского камня на камне не останется.
Мы снова отправились в путь. Проехали около пяти верст и остановились у маленькой хатки в глухой деревне. Шкуро сам снял меня с коня, погладил по щеке и сказал:
— Не горюй, в золоте и серебре будешь жить, как царица.
Из избы навстречу нам вышла миловидная полная женщина лет сорока, внимательно оглядела меня:
— Где нашел такую кралю, дьявол этакий!
— Не твое дело. Перекрестись, сглазишь еще. — Потом указал на сотню, которая разбрелась по проселочной дороге. — Не то брошу я тебя голодным волкам!
В хате царила чистота и тишина. Мне, отупевшей от отчаяния и усталости, хотелось хоть ненадолго прикорнуть где-нибудь, закрыть глаза и забыться. Шкуро посмотрел на меня, улыбнулся и обратился к хозяйке:
— Я вернусь в Усть-Лабинку, успокою генералов, а ты, Евпраксия Михайловна, холи да береги мою девочку. Затопи баньку, накорми, дай отдохнуть. Вечером вернусь.
Шкуро вышел из хаты, за ним — Евпраксия. Со двора донесся их громкий
— Никого не оставляешь? — спрашивала женщина.
— Никого. Видишь, какая тихая. Не бойся, никуда не уйдет.
Генерал уехал. Я осталась под присмотром Евпраксии. Мне хотелось поскорее заснуть, чтобы ничего не видеть, не слышать.
Я легла, но уснуть не могла. Мне было страшно. Попала из огня да в полымя.
Хозяйка оказалась шутницей и болтуньей, и мне становилось легче, когда она входила в комнату.
Так и не уснув, я поднялась и стала помогать хозяйке по дому. Та, видимо, думала, что я вполне довольна судьбой, и часто оставляла меня одну, не опасаясь, что я исчезну, выходила то к соседям, то в огород. Потом она прилегла, сказав, что часок соснет. Я поставила себе стул в сенях. Что же делать, как бежать отсюда? Куда?
Из комнаты раздавался храп хозяйки. Я тихонько вышла во двор. За хаткой Евпраксии Михайловны стоял высокий дом с черепичной крышей.
Я подошла к забору и заглянула в соседний двор.
У конуры на цепи дремала собака. Копались в мягкой черной земле куры. Кто-то быстро сошел с задней лесенки дома. Человек показался мне знакомым, и когда я присмотрелась к нему, то едва удержалась от крика. Это был Митя, мой двоюродный брат! Он нес в котелке еду для собаки. Позвать я его, конечно, побоялась и хрустнула веткой, чтобы он обернулся. Увидев меня, он оторопел от удивления и неожиданности. Я приложила палец к губам. Он понял, подошел к забору и, став ко мне спиной, тихонько шепнул:
— Стань за дерево, чтобы никто не увидел тебя, и расскажи, как ты очутилась в этом доме.
Я торопливо стала рассказывать ему, как попала сюда.
Узнав обо всем, Митя задумался и потом решительно сказал, что нельзя терять ни минуты и уходить, как только наступит вечер. Сам он бежал из своей деревни, где оставил разгромленный дом, убитых родителей, и сейчас батрачит у кулака, соседа Евпраксии Михайловны, но собирается податься в сторону Туапсе, там сейчас красные. Мы условились, где встретиться, когда стемнеет, и я вернулась в дом, сама не своя от радости.
Евпраксия уже проснулась и лениво потягивалась в постели. Предложила лечь и мне. Я прилегла. Разговорчивая хозяйка стала рассказывать о себе. Оказывается, Шкуро был дальним ее родственником. К власти пробился благодаря исключительной наглости и жестокости.
— Сколотил сначала на Кубани отряд из казаков-богатеев, — рассказывала хозяйка, — беспощадно убивал красных. Потом поступил к Деникину, стал командовать корпусом. Такой бешеный, не приведи господи!
Бандитов, которые привели меня к Евпраксии Михайловне, она называла «волчьей сотней». В их обязанности входило охранять Шкуро. «И впрямь волки», — подумала я.