Потомки скифов
Шрифт:
Он с нетерпением ждал, пока археолог переведет его слова, так ему хотелось высказаться до конца.
— На этот раз кровь убитых и замученных Дорбатаем моих несчастных братьев будет отомщена!
Варкан вразумительно сказал:
— О Ронис, сейчас в тебе говорят не мысли разумного и уравновешенного человека, каким ты должен быть, а оскорбленные чувства!..
— Но ведь я человек из плоти и крови, и мне свойственны человеческие чувства! Или ты забываешь об этом, Варкан? — воскликнул Ронис.
— Нет, не забываю. Но помню также и то, что жажда мести никогда
Грек опустил голову и после долгой паузы произнес:
— Ты, пожалуй, прав! Кровь моих соплеменников затуманила мне глаза…
Варкан поспешил перевести разговор на другую тему. Он понял, как тяжело было Ронису подавить в себе чувство мести, для которого, к сожалению, было слишком много оснований.
— Я хотел обратить внимание вот на что, — сказал Варкан. — Не знаю, принял ли ты это в расчет… Если бы Дорбатай и старейшины знали что-нибудь о нашей подготовке, они не вели бы себя так сурово по отношению к охотникам и скотоводам. Ведь в последние дни Дорбатай, словно нарочно играя нам на руку, теснит, оскорбляет этих бедняг. С ними обращаются как с рабами. Вот они и бегут к нам. И их стало, как мне кажется, слишком много…
— Чем же это плохо? — невольно вырвалось у Артема.
— Тем, что Дорбатая может обеспокоить исчезновение многих людей, и он поймет, в чем дело. Поэтому я решил, начиная с нынешнего дня, не принимать в наш отряд новых людей. У нас сил хватит: пусть лучше все недовольные остаются там. Они будут влиять на других и помогут нам в решающий час. А этот час, несомненно, приближается, да еще как!
Последние слова Варкана прозвучали для Артема как музыка. Приближается время решительного боя. Еще немного — и восстание вспыхнет. А тогда… тогда решится все, все!
Отряд Варкана продвигался вслед за траурной процессией. Постепенно в нем оказались едва ли не все молодые воины, бывшие в свое время самой надежной частью отряда умершего вождя. После смерти Сколота молодые воины быстро убедились в том, что Дорбатай и его сообщники не собираются прощать чего бы то ни было приближенным покойника, которых они считали своими врагами.
Сколот умер, и его окружение потеряло поддержку. Каждый, кто когда-либо пользовался расположением старого вождя, был на подозрении у Дорбатая. А еще хуже было тем, кто при Сколоте высказывался против вещунов или заносчивых старейшин. Такие люди были обречены. И это было ясным для всех, в первую очередь для них самих.
Да, теперь Дорбатай не прощал ничего. Его зоркие безжалостные глаза словно видели перед собой длинную череду людей, которым следовало отомстить или просто убрать с дороги. Давно уже старый вещун считал излишним какие бы то ни быдр проявления человеческих чувств; он видел перед собой не живых людей, а лишь пешек на доске, где он вел азартную игру. Больше их или меньше — для него это было безразлично. Пешки созданы для того, чтобы ими распоряжался хладнокровный игрок, не задумываясь об их судьбе. Ведь главное — выиграть борьбу за власть! Именно так и вел себя Дорбатай…
Каждый день старый вещун торжественно налагал
Впрочем, проклятие и следовавшее за ним лишение имущества были не самой страшной мерой. Старый вещун прибегал и к более жестоким приемам, чтобы еще больше запугать племя и удержать его в руках. Три молодых охотника, близкие друзья Варкана, до этого выступали против власти вещунов и даже осмеливались насмехаться над ними, без должного уважения относились они и к знатным старейшинам. Дорбатай расправился с ними.
…Первый из охотников был обвинен в неуважении к священным обычаям племени. Обезоруженного, его привели к Гартаку. Новый вождь сидел на возвышении, убранном красным войлоком и коврами. Около него стоял холодный и суровый Дорбатай в торжественном одеянии. Старейшины заняли места вокруг них. Внизу толпились скифы, бросая сочувственные взгляды на обреченного человека. Молодой скиф держался твердо и мужественно.
Гартак поднял руку, и суд начался.
Дорбатай скрипучим, безжизненным голосом спросил охотника:
— Признаешь ли ты, что изменил старым обычаям? Признаешь ли ты, что оскорбил богов?
Охотник отвечал:
— Нет! Не виновен я в том, в чем меня обвиняют. Я никогда не изменял священным обычаям. Я не оскорблял богов. Я лишь заступился за девушку-сироту, у которой помощник вещуна обманом отнял последний скот. Он сказал, что такова воля богов. Но справедливые боги не могли обречь беззащитную сироту на голодную смерть! Вот почему я заступился за девушку. Разве это можно считать проступком перед богами и нарушением священных обычаев?..
Многие скифы понимали, что слова молодого охотника — чистая правда. В толпе послышался ропот, сочувствие явно было на стороне подсудимого. Гартак растерялся. Его испугало возмущение толпы, Зато Дорбатай хорошо владел собой. Вскинув руки вверх, он громко и уверенно произнес:
— Помощник вещуна выполнял волю богов, иначе они покарали бы его. А вот ты отступник, и они карают тебя. Молчи и не спорь! Мы сами теперь спросим великих богов. Они скажут нам всю правду, и мы поступим с тобой, как они повелят. Эй, позвать сюда предсказателей!
Трое жрецов-энареев, и правда очень похожих на женщин, приблизились к возвышению с толстыми пучками лоз в руках. Они положили лозы на землю и, воздев руки, начали молитвенную песнь, умоляя богов дать с небесной высоты свой ответ. Обвиняемый мужественно ожидал конца позорного судилища. И вместе с ним ожидали все присутствовавшие.
Помолившись, жрецы-энареи торопливо начали перекладывать лозы, всматриваясь в них. Они бормотали священные слова молитв. Толпа хмуро молчала. А обвиняемый даже пожал плечами: разве могут сказать что-либо против него эти лозы, если о поступке вещуна, ограбившего девушку, знают все?..