Потерянный Ковчег Завета
Шрифт:
— До чего я несчастный! — завывал он.
— Прекрати, Дауд, возьми себя в руки. Мне казалось — ты в отличной форме. У тебя теперь есть деньги. Ты скоро женишься.
— Все кончено. Я выпил лишнего и сделал ошибку: разболтал этой коптской дуре про Рувима. Когда она узнала, что мы поженимся на деньги еврея, заявила, что не желает иметь со мной ничего общего. И так и сказала своим придуркам родителям, и они решили выдать ее замуж за какого-то идиота в Порт-Саиде из налоговой службы.
— За копта?
— А как же, иншаллах! За копта, черт его побери! —
Он поднялся, снял со стула пиджак, стряхнул с него хлопья перхоти, выпятил тощую мальчишескую грудь и стал любоваться собой в зеркале стоявшего в гостиной гардероба. Одеколона он сегодня не пожалел. Вынув из кармана хорошо отглаженных брюк портмоне крокодиловой кожи, Дауд с мрачным удовлетворением разглядывал его содержимое.
Он сел, потом снова вскочил. Затем, как с ним часто случалось под воздействием резкой смены настроения, заметался неровными шагами по комнате, яростно крутя крестом. Распахнув дверь, Дауд вдруг запел.
— Я пойду, пойду к вдове! — подвывал он. — Прекрасная вдова из страны Оз…
И ушел.
Несколько дней мы не виделись. Я работал с книгами в архиве, изучал Большой еврейский словарь и потрепанную Библию. Я старался действовать как можно методичнее, явно несерьезные теории сразу отметал, собирал в единое целое крупицы информации, которая, как мне казалось, имеет отношение к исторической правде.
Я почти не сомневался, что там, где Ковчег ищет большинство людей — в Иерусалиме, — его нет. Этот город прочесывали целое тысячелетие. Священники должны были увезти его — увезти в какое-нибудь тайное место в Египте или еще дальше.
Раз или два мне звонил Рувим — поинтересоваться моими успехами, и был разочарован, когда я признался, что почти не выбираюсь из гостиницы на улице Абдула Азиза Аль-Сауда.
— Ты до безобразия неприподъемный! — возмущался Рувим и почти не шутил. Меня уже слегка раздражало его отношение ко мне, словно к нерадивому работнику, который завалил порученное дело. Из Тель-Авива звонила Ронит, спрашивала, не нужно ли мне купить билеты, нанять машину или людей.
— Ты уже что-нибудь нашел? Взял след? — любопытствовала она.
— Ронит, я же тебе не бигль, — отвечал я.
— А что такое «бигль»?
— Это охотничья собака с очень острым нюхом.
— Я хотела сказать, — невозмутимо продолжала Ронит, — ты точно уверен, что найдешь? Как думаешь — фильм об этом снимут? Хочешь, я приеду, помогу? Рувим обещал меня отпустить. Я еще никогда не была в Египте. Съездили бы на пару-тройку дней на какой-нибудь курорт на Красном море.
— Я бы счастлив с тобой повидаться, — честно ответил я, — но изо всех сил пытаюсь собраться с мыслями, и с каждым днем это становится все труднее. Мне лучше сейчас посидеть одному.
И так я и сделал. С самого утра читал и делал заметки, упрямо сидя на балкончике, пока солнце не загоняло меня в комнату. Вторую половину дня я проводил в жаркой и душной Каирской библиотеке, читая все, что могло пригодиться и что удавалось заполучить.
Я пытался представить
*
Ровно через неделю после отъезда Рувима мне позвонила Мария. Голосом она владеет великолепно — тут и хриплые низкие тона, которые считаются характерными для испанок, и самые нежные и ласковые. Сегодня ее голос звучал мягко, настойчиво и мелодично. Она готова простить мне все прошлые прегрешения, ворковала она, если я только вернусь в Лондон и опять займусь переводами поэзии или продолжу писать книгу о йеменских евреях. И все у нас пойдет, как раньше. Только чтоб я бросил эту чушь насчет Ковчега.
Я представил себе ее длинные ноги с невиданно стройными лодыжками, маленькие изящные ручки, представил, как она танцует у себя в кухне сальсу, а я сижу и попиваю вино, присланное ей родственниками из собственного поместья в Чили. А потом я подумал про сестру Моисея Мариам, танцевавшую на Синайском полуострове под звуки барабана, представил важнейшие моменты, предшествовавшие строительству Ковчега. Я представлял, как ножки Мариам топают по земле, как взвивается песок вокруг пыльных лодыжек, как блестят ее глаза, когда она с торжеством поглядывает по сторонам. Как на хмурых лицах бывших рабов появляется выражение восторга, и как старший брат Мариам гневно смотрит в сторону земли фараонов.
Я признался Марии, что не готов вернуться в Лондон. Голос ее посуровел. Я капризный, я эгоист и идиот. На этом разговор закончился.
В тот же день, чуть позже, в гостиницу явился Дауд. Он улыбался своей кривой улыбкой, и вид у него был счастливый и довольный.
Он провел пару ночей с Мариам, в сыром склепе Города Мертвых, а потом ездил в Александрию, к торговцу, у которого есть большое собрание ранних исламских рукописей. Пробыв в Александрии несколько дней, Дауд убедился, что ничего подходящего для Рувима там нет, но торговец сказал, что у него кто-то есть в Асуане, древнем нильском городе на юге Египта, и у этого человека может найтись что-нибудь интересное. Дауд собрался отправиться туда завтра.
Несколько дней я пытался связаться с моим старым другом, египетским ученым, и узнал, что он уехал в Асуан — город, в котором мне все равно хотелось побывать, ведь он во многом связан с историей Ковчега. Я решил поехать в Асуан и предложил Дауду составить ему компанию. Он поручил кому-то из служащих гостиницы взять билеты на ночной поезд. Я связался с Ронит, сообщил о наших планах, а через несколько минут мне позвонил счастливый Рувим и сказал, что его сотрудники закажут нам гостиницу. Он был в восторге — наконец-то я куда-то поехал и чем-то занялся.