Потерянный Ковчег Завета
Шрифт:
Дауд бросил на меня торжествующий взгляд.
— У нас точно такой же маленький алтарь, называемый макта, — это не что иное, как небольшой деревянный ящичек, в котором находятся потир и вино для причащения.
Наш священник объяснял это так: в иудейском Ковчеге хранились Скрижали Завета — соглашения с Богом, а в нашем христианском символическом Ковчеге хранится Христова кровь — символ нашего соглашения с Богом, символ Нового Завета. Макта — прообраз так называемого Ковчега, который можно увидеть на алтарях в Эфиопии. На этом сходство и кончается. Предание о Ковчеге имеет в религии и истории Эфиопии первостепенную важность. Я назвал бы его наивным поверьем, запечатлевшимся в памяти, любимым и народом, и церковью. Дыма без огня не
8
ЛЕГЕНДА О ЦАРИЦЕ САВСКОЙ
Эфиопия для меня в первую очередь — всеобщий голод. Впервые я познакомился с Эфиопией и эфиопами десять лет назад, в 1984 году. За свою жизнь я успел понять, что не всегда можно различить шорох крыльев истории. Важнейшие события происходят, когда их меньше всего ожидаешь.
Я попал тогда в Эфиопию нелегальным путем, перейдя границу Судана, чтобы встретиться с еврейскими беженцами, которые, спасаясь от голода, пробирались к суданской границе. Меня сопровождал эфиоп-христианин по имени Давит, молодой и хорошо образованный. Он показал мне пути, по которым эфиопские евреи-фалаша шли к границе. В первый день я встретил у границы десятки беженцев. Они рассказывали о том, как на них нападали, избивали или насиловали бандиты, как в них стреляли и правительственные войска, и повстанцы. Они рассказывали, как тысячи лет назад, во времена Соломона и царицы Савской, их предки пришли в Эфиопию из Израиля, неся с собой Ковчег Завета. Теперь они возвращаются в Израиль. Но без Ковчега.
На следующий день мы прошагали около пяти миль и не встретили ни одного беженца. Когда наступил вечер, над нами пролетел эфиопский военный вертолет. Давит толкнул меня на землю, под куст. Мы хорошенько спрятались, и он объяснил: «Если нас заметят — убьют. Подумают, что мы — фалаша. В Эфиопии их ненавидят. Фалаша состоят в союзе с вражескими сионистскими силами. Они буда — оборотни — и приносят несчастье. Они знают кузнечное дело — говорят, они сделали гвозди, которыми прибивали к кресту Спасителя».
Потом мы шли ночью, а спали днем под деревьями. Повстречали двоих беженцев, пробиравшихся с гор к суданской границе, но они были сильно избиты и слишком напуганы, чтобы с нами разговаривать.
Возвратившись в Судан, я застал начало израильской спасательной операции по вывозу фалаша из ужасных зловонных лагерей у границы. Об этой известной операции Моссада «Моисей» я позже написал книгу. Заключалась операция — тогда секретная — в эвакуации голодающих в лагерях эфиопских евреев на новую родину, в Израиль.
Вернувшись в Лондон, к преподавательской деятельности, я продолжал размышлять о версии Дауда — что Ковчег могли вывезти в Эфиопию.
Эфиопские легенды о Ковчеге убедили многих в том, что подлинный Ковчег все еще находится в этой малоизвестной африканской стране, для которой он во многих отношениях стал основополагающим мифом. Вполне возможно, в прошлом фалаша или другая подобная группа сыграла свою роль в истории Ковчега.
Весной 1994 года я решил вернуться в Эфиопию. После моего первого знакомства с эфиопскими евреями я написал о них довольно много. Теперь мне не терпелось побывать в местах, повлиявших на ход событий. В то же время я хотел сам посмотреть, что это за история с эфиопским Ковчегом. Рувим обрадовался — ведь я наконец последовал его совету — и стал упрашивать меня прихватить Дауда, от которого был в восхищении; после долгих раздумий я согласился.
Одна из приятных сторон путешествия — сборы: почитать про место, куда едешь, достать старую любимую холщовую сумку, починить москитную сетку, и — в моем случае — запастись особыми итальянскими блокнотами в кожаных переплетах. Генри Дэвид Торо совершенно справедливо заметил, что настоящее путешествие — не развлечение; прежде чем на него решиться, нужно испытать себя, нужно серьезно готовиться. И потому, прежде чем отправиться в Эфиопию, я сначала
С Даудом мы встретились в скучноватой Аддис-Абебе — столице Эфиопии. Я прилетел прямо из Лондона. Дауд прибыл из Каира недели на две раньше и уже поездил по стране. Всего через несколько минут я понял, что в Эфиопии он стал другим человеком. Он шествовал с видом колонизатора, бросая пренебрежительные взгляды на людей и все окружающее, наподобие пожилого ностальгирующего британца, удостоившего визитом одно из бывших владений империи. Готовясь к поездке, Дауд погрузился в изучение ахмарского языка — главного языка современной Эфиопии, и когда мы встретились, он практиковался с местными жителями, вызывая всеобщее изумление.
— Теперь, эфенди, с моим-то знанием языка и чутьем на все коптское, — сказал Дауд, — я выслежу Ковчег — если он здесь. Хоть какое-то запоздалое и жалкое оправдание такой паршивой стране.
Я решил начать поиски в бывшей столице — старинном городе Гондэр в нескольких милях от озера Тана, из которого вытекает Голубой Нил. Дауда взволновала перспектива побывать в месте, сыгравшем столь важную роль в истории египетской коптской церкви, коей он так гордился. А еще его увлекла возможность поиграть в сыщика в чужой стране.
И вот мы летим в маленьком ветхом самолетике над обширным центральным плато. Эфиопия — одна из немногих стран, чья страшная нищета видна даже с воздуха. Почва истощена, на ней ничего не растет, население огромное, бедное и грязное. Пролетая над Нилом, мы попали в зону сильной турбулентности.
Перепуганный Дауд схватил меня за руку:
— Если мы здесь разобьемся, труп мой будет плыть и плыть до самого Каира.
Я заметил, что шансы доплыть до Каира — как целиком, так и частями — невелики. Нил кишит змеями, там полно бегемотов, шестиметровых крокодилов и множество самых разнообразных рыб. И если ему суждено доплыть до Каира, то только в составе одного или нескольких из этих организмов. Хотя в принципе Дауд был прав: Голубой Нил вытекает из озера Тана, а потом встречается с Белым Нилом, и дальше они текут вместе и приводят к Каиру.
В крошечном аэропорту Гондэра Дауд опять решил попрактиковаться в ахмарском: мой спутник пытался объяснить весьма изящной и элегантно одетой девице, ловившей нам такси, что он — копт, прибыл из Египта и знает и любит замечательные проявления древней египетской культуры, которые можно встретить в ее городе — нищем и неслыханно отсталом. Вращая крестом, Дауд поднял бровь — словно побитую молью — и одарил девушку надменной улыбкой.
Ответила она на безупречном английском языке:
— Ничего египетского у нас тут нет. Кстати, вы, кажется, думаете, что говорите на ахмарском языке, но на самом деле это искаженный до неузнаваемости геэз.[35] От арабов мы не в восторге, и вообще в вашей стране вряд ли найдется что-нибудь столь же подлинное и древнее, как наша церковь.
Вот так.
Лицо у Дауда пошло характерными красными пятнами; он уже собирался устроить дискуссию на эту животрепещущую тему, но я его остановил.
— Оставь ее в покое, ненормальный ты копт! От тебя с ума сойдешь! — прошипел я, хватая его за рукав теперь уже слегка поношенного черного костюма и заталкивая в такси.
Остановились мы в гостинице «Гоа», выстроенной на ступенчатой горе, которая возвышается над церквями и замками города; гостиница эта гордится лучшим в Гондэре рестораном и небольшим бассейном. Мы уселись на террасе с прекрасным видом. За кружкой отличного местного пива и несъедобным обедом Дауд выдал мне все, что сумел узнать о многочисленных нитях, связывающих Ковчег с Эфиопией. Пользуясь щедрой поддержкой Рувима, Дауд изучал этот вопрос несколько месяцев: просматривал все, какие мог, коптские, арабские, эфиопские и португальские источники за восьмисотлетний период. Он привез толстую папку собственных систематизированных заметок и еще одну толстую папку — с копиями книжных страниц, сделанных в разных библиотеках Египта.