Потерянный Ковчег Завета
Шрифт:
В нескольких ярдах остановился сверкающий черный «мерседес» с тонированными стеклами. Заднее стекло опустилось, и Рувим безупречно наманикюренным пальцем поманил меня внутрь.
— Шалом увраха — мир и благословение, — улыбнулся он, втащил меня в прохладный салон и обнял. В отличие от большинства знакомых мне европейских евреев Рувим предпочитает избегать физического контакта, и я слегка опешил, но тоже его обнял, причем это вышло вполне естественно — я был очень ему рад.
Рувим приехал по делам в Каир, а Наки сообщил ему, когда я прилетаю. С Наки я встречался всего за день до вылета, и он даже не обмолвился, что Рувим сейчас
Мы немного поболтали, потом Рувим пригласил меня к себе в гостиницу пообедать. За два дня пребывания в Каире он успел посетить американского посла, разных министров и промышленных магнатов. Всех-то он знает.
Рувим остановился в гостинице «Мена-Хаус», знаменитой старой гостинице — бывшем охотничьем домике правителя Египта девятнадцатого века — хедива Исмаила. Дом утопал в садах неподалеку от пирамид; когда лет десять назад я останавливался в этой гостинице, кормили там великолепно, и я очень живо помнил некое особенное египетское вино, которое там подавалось. Я обрадовался возможности возобновить знакомство с «Мена-Хаус», а еще больше — возможности выслушать новости Рувима.
На Рувиме были светлый, почти белый костюм, чистейшая панама, а бороду он подстриг так, как теперь модно у мусульман. От его ортодоксального вида не осталось и следа. На коленях у него лежали четки — тридцать три бирюзовых бусинки, — какие в ходу у немолодых египтян; на ногах красовались броские туфли крокодиловой кожи.
— Это уж слишком, — пробормотал я, кивнув на его обувь.
— Я решил, что стоит чуточку замаскироваться. Сегодня, перед тем как за тобой заехать, я встречался с очень важными учеными-мусульманами из университета Аль-Ажар — по поводу рукописей, которые я купил в Лондоне на прошлой неделе. Вот я и оделся как богатый коллекционер. Да я и есть богатый коллекционер. Паспорту меня голландский, и вообще я стараюсь как можно меньше походить на израильского еврея, который намерен подорвать фундамент мечети Омара. В Аль-Ажаре, боюсь, таких не любят.
И он расхохотался.
Следующие двадцать миль, пока мы ехали из аэропорта в «Мена-Хаус», Рувим рассказывал о своей недавней беседе с израильским экстремистом по имени Иегуда Этцион, который в тысяча девятьсот восьмидесятом году планировал взрыв мечети Омара — как способ саботирования Кемп-Дэвидского соглашения. Этцион понимал, что в случае удачи на Ближнем Востоке развернется война, и был убежден, что евреи сокрушат арабов. Теперь он боролся за строительство третьего Храма, которое, по его мнению, ускорит приход Мессии.
— Слышал, — вставил я. — Он спятил.
— Конечно. Но с возвращением Ковчега все это станет не нужно. Если Ковчег найдется, даже господствующее среди евреев мнение — а оно всегда балансировало между рационализмом и религиозной сентиментальностью — склонится к мысли о третьем Храме. Полагаю, то же самое можно сказать и о мусульманах. Они, как и мы, станут почитать Храм.
Я нерешительно кашлянул.
Рувиму удалось найти несколько весьма интересных арабских текстов, в которых как о центре ислама говорится не о Мекке, а о Иерусалиме. Ученые в Аль-Ажаре сначала были в некотором шоке, говорили с ним уклончиво, но, кажется, все же заинтересовались.
— Настоящий динамит.
— Как так? — вздрогнул я.
— Эффект будет, как от разорвавшейся бомбы — когда новость просочится наружу. Если им придется изменить направление молитвы, как это однажды уже произошло при Пророке, то все три великие религии —
Рувим сильно разволновался из-за этих рукописей. Судя по его описанию и по фотографиям, которые мы рассматривали, сидя на заднем сиденье «мерседеса», они были довольно старые и подлинные. Однако я почти не сомневался, что изготовил их, пусть и в древности, некий еврей, обращенный в ислам и тоскующий о прежней вере. Это, конечно, существенно уменьшало ценность рукописей, а точнее — полностью их обесценивало. Прежде чем составить точное мнение, я хотел взглянуть на сами документы, а потому лишь выразил требуемую долю энтузиазма и не стал ничего говорить.
Когда мы приступили к обеду, я рассказал Рувиму про наш разговор с Наки и частично про «Трактат о сосудах Храма», согласно которому Ковчег вывезли куда-то в Аравию вместе с огромной грудой ценностей. Мы заказали какие-то восточные салаты, нильского окуня и, по моему предложению, бутылку египетского белого вина «Обелиск». Рувим попросил, чтобы сомелье откупорил вино, а как только тот отвернулся, убрал бутылку в портфель и, к моему беспокойству, извлек оттуда непривлекательную бутылочку без этикетки с красной жидкостью.
— Кошерное вино, — шепнул он. — Я отпарил этикетку, чтоб никто не догадался. — Рувим достал французский штопор и, сморщившись, откупорил бутылку. — Отлично. Теперь могу пить с чистой совестью. А ту бутылку, если хочешь, возьми с собой.
Однако до этого не дошло. Я с удовольствием выпил почти весь золотистый «Обелиск» с характерным для него слабым ароматом соломы и легким оттенком крыжовника, а Рувим приналег на красное кошерное вино, которое он любит — или делает вид, что любит.
Мы проговорили до поздней ночи. Я пересказывал подробности «Трактата о сосудах Храма» и вспоминал, как в Оксфорде тешил себя надеждами, что документ этот поможет в наших поисках. Рувим уже знал содержание трактата от одного из людей, нанятых специально для исследования еврейских текстов, и даже приобрел себе экземпляр в отличном переплете у какого-то антиквара в Амстердаме. По мнению Рувима, мы с Наки сделали скорее всего правильный вывод.
Причины, по которым Рувим желал отыскать Ковчег, были весьма убедительны; некоторые из них привлекали и меня. В целом же мой интерес имел совершенно иную подоплеку. Рувима занимала идея национального возрождения еврейского народа и, как я подозревал, идея строительства третьего Храма. Мной же владело стремление разыскать предмет, имеющий огромнейшую историческую ценность, предмет, который прятался от людей целые тысячелетия. Найти Ковчег ради самой находки. Пока Рувим твердил о Граде Небесном, о роли Ковчега в наступлении конца света, меня куда больше заботила его удивительная история и реальная задача его обнаружения.
Я рассказал Рувиму о Вендиле Джонсе — американском исследователе, утверждающем, что именно он вдохновил Стивена Спилберга на создание картины «В поисках утраченного Ковчега». Джонс основал Исследовательский центр Вендила Джонса, получил неплохое финансирование, завел хорошие связи в Израиле и вообще повсюду и, если верить американским СМИ, несколько лет назад, в 1989 году, нашел елей, который применяли для помазания царей иудейских. Джонс заявил, что разыскал священный елей, руководствуясь содержанием Медного свитка.