Потерянные в прямом эфире
Шрифт:
— А я когда-то утверждал обратное? — вопрос прозвучал сухо, но тут вся проблема была в том, что из двух крайностей эта была наиболее приемлемой.
Ребёнок замялся, а потом еле слышно выдохнул: «Нет».
Я рискнул обернуться назад, глядя на сына, на что тот сразу же подобрался и повторил уже более громко:
— Нет.
Понимающе кивнул головой. Моё отношение к Олесе было слишком сложным, чтобы описать его в привычных категориях, но Арсению знать об этом было необязательно.
— И?… — протянул, подталкивая сына к следующему витку мысли.
— Но это
— Сень…
Я устало покачал головой, но отпрыск и не думал останавливаться.
— Нет, правда. Когда я спрашивал о том, почему ма… она ушла, ты говорил, что она не смогла иначе. И что так было лучше для всех… Но это всё равно звучало так, словно ей было плохо с нами.
— Плохо с нами и она плохая — разные вещи, — с тяжестью на сердце заметил я, устало зажав переносицу пальцами.
— Да, наверное… Но я всё равно обижался на неё, злился…
На душе стало совсем паршиво. Я, конечно, догадывался, но Сенька партизаном молчал все эти годы, а я… а я наивно полагал, что делаю достаточно, чтобы мой сын не чувствовал себя ущемлённым.
— И что же изменилось?
Арсений выдержал паузу, словно собираясь признаться в чём-то нехорошем. Я даже успел напрячься.
— Ваш разговор. С дядей Славой, — пряча глаза, пояснил мой ребёнок.
С трудом подавив в себе острое желание выматериться и треснуть самого же себя чем-нибудь тяжёлым по голове, выжидающе посмотрел на Сеньку:
— Тебя не учили, что подслушивать нехорошо?
— Вы громко спорили, — фыркнул он, явно соврав. В тот вечер мы разговаривали вполне спокойно, я вообще становился крайне сдержанным в минуты максимального гнева. Но да, он был прав, мне следовало учесть тот факт, что ребёнок с детства обладал избирательным слухом.
— И что ты слышал?
— Славка, он… ругался на тебя, на… Олесю. Говорил, что ты кретин, раз всё ещё не вычеркнул её из своей головы после всего, ею сотворённого.
Да, я прекрасно помнил наш диалог с Макаровым, случившийся за неделю до моего отъезда на этом самом месте.
В последние годы на меня временами находила бессонница. Мешать она особо не мешала, скорее даже наоборот, позволяла заняться бумажной работой, которой всегда было в достатке. Славка, прекрасно знавшей о моей привычке работать по ночам, тогда вернулся со своего очередного загула и, обнаружив полосу света под моей дверью, решил заглянуть на огонёк. Заглянул. Удачно для себя и неудачно для меня, как раз в тот самый момент, когда я пялился на экран ноутбука, на котором мелькало смазанное изображение Олеси (прямая трансляция из студии была так себе), ведущей свой ночной эфир для неспящих.
— Ты — чокнутый сталкер, — объявил тогда Макаров, вмиг протрезвев. После расставания с Юлькой у него проклюнулась неумолимая тяга к «приключениям».
От досады я заскрежетал зубами, представляя, как мой интерес выглядит со стороны. Самое смешное, что всё действительно вышло случайно. О том, что Олеся работает на радио, я знал давно, иногда даже ловил нужную волну, с какой-то мазохистской настойчивостью вслушиваясь в её игривые интонации. Потом, правда, сам же себя
В общем, какие бы мотивы мной не двигали, но оправдываться перед другом я не собирался.
— Да пошёл ты, — «по-взрослому» велел Славке, захлопнув крышку ноутбука, словно ставя точку в этой досадной истории.
Но Макарова это, конечно же, не остановило, скорее, даже наоборот, лишь больше раззадорило его стремление обличить степень моего идиотизма, раз я до сих пор не выкинул из головы эту проклятую вертихвостку (в его понимании — «законченную стерву»). Но он ошибался, Олеся никогда не была вертихвосткой. По крайней мере, я предпочитал думать именно так.
В тот вечер мы наговорили друг другу много всего, явно непредназначенного для детских ушей.
— Ты защищал её, — неожиданно подвёл итог нашего спора с Макаровым Арсений. — Дядя Слава говорил, что Олеся использовала тебя, а потом бросила.
— Они всегда не ладили, — печально улыбнулся я своим воспоминаниям.
Сын задумался, обдумывая мои слова, а я подавил в себе острое желание обнять его. Во-первых, вряд ли позволит, взрослый же. Ну а во-вторых, я всё ещё помнил, куда зашли наши разборки со Славой дальше. Как показало следующее замечание Арсения, он тоже прекрасно всё расслышал:
— Да, но только ты сказал, что в уходе Олеси… есть и твоя вина тоже.
Да чтоб… Макарову там икалось.
— В любых отношениях всегда виноваты двое, — я попытался спрятаться за всем известную аксиому. Даже Сеня в своём возрасте прекрасно был осведомлён о взаимной ответственности. Современные подростки вообще были на редкость продвинуты в столь громких заявлениях.
Но мой не в меру сообразительный отпрыск и не подумал клюнуть на такую бессовестную ложь. Посмотрел на меня выжидающе, будто давая время одуматься. Но я продолжал молчать, невольно вспоминая взбешённый взгляд Олеси, которым она одарила меня часом раньше в подъезде. Не прокляла, и на том спасибо. А ведь могла.
Вот как можно объяснить четырнадцатилетнему подростку то, что сам понимаешь едва?
Провёл рукой по колючему подбородку. Насколько же всё было проще, когда он довольствовался общими отговорками.
— Сень, понимаешь, у нас всё было сложно. Мы вообще с ней оба… непростые.
— Ха, — фыркнул ребёнок, в скептическом жесте изогнув бровь, ну да, ему ли не знать про мой характер. — Что ты сделал?
Он уже вынес свой приговор. Испытывая непонятную мне потребность верить в мать, он если не во всём, то точно во многом обвинил меня. От этого было больно, да и злило порядком, что в итоге всё выворачивалось так, будто мой ребёнок все эти годы страдал именно из-за меня. Но, блин, решение уйти было полностью её, а я лишь…