Потерянная Морозная Девочка
Шрифт:
Когда я была маленькая, она рассказывала мне сказки из старого сборника, как они встретились в одной из волшебных зимних земель, и я любила это, потому что это было волшебно, и я была просто ребенком. Но теперь я стала старше, и это начало меня раздражать, потому что я больше не ребенок, и мне нужны настоящие ответы.
Так она перестала рассказывать, и это осталось неясным. А это источник большинства наших споров.
Это и то, что касалось Совы.
С моей мамой почти невозможно спорить. Она просто смотрит на тебя серьезным взглядом, пока ты не начнешь сначала. Она обдумывает,
— Дорогое, милое дитя, — говорит она сейчас, уклоняясь от моей последней попытки спросить об отце, когда я снимаю свой шарф, вернувшись со школы.
–
Некоторые вещи не должны иметь названий или имен. Некоторые вещи должны оставаться загадкой, как бы сильно мы не разгадывали их…
Она улыбается, разливает жасминовый чай в две маленькие чашки китайского фарфора. Она, встречая, подталкивает меня на кухню.
— Так значит, ты не знаешь, кто он, так?
— Ох, я знаю, кто он, — говорит она, поднимая свою чашку и глядя на дымящуюся янтарную жидкость.
–
Я рассказывала тебе о нем, Сова, ты просто не верила мне…
— Значит, если ты его знаешь, то у него есть имя, — спрашиваю я. — И ты можешь мне его назвать. Можешь же?
Она делает глоток.
— Сова, пей! — отвечает она после моего вопроса. — Он вкусный, только когда горячий.
Я делаю глоток.
— Мне нечего тебе дать, кроме этого момента, — говорит она. — Это все, что есть. Ты и я на кухне пьем чай.
На китайских фарфоровых чашках сбоку есть темно-зеленые драконы на белом фоне, дышащие огнем и вечно гоняющиеся за своими хвостами.
Иногда я похожа на этих драконов.
— Кому нужны папы, вообще? — позже вздыхает Мэллори по телефону, когда я рассказала ей о последней неудачной попытке.
Ей легко говорить. Ее-то, возможно, сейчас снаружи моет автомобиль. Я смотрю в окно, как будто мой может быть там, высматривая меня, ожидая, что я замечу его. Хрупкие осенние листья падают с деревьев на улице и мурашки бегут у меня по спине — середина ноября, и зима уже пришла. Скоро крыши покроет иней и лед, завьючит деревья, заставит серые тротуары блестеть. От этих мыслей моя кожа чешется, делая меня раздражительной. Необходимость знать, откуда я, просто подавляет меня.
— … и чертовски надоело, -
вмешивается голос Мэллори.
–
Честно, тебе не нужен папа, Сова.
— Да, — говорю я твердо. — Но хотя бы его имя…
— Ты немного зациклилась на именах.
— И почему же ты так думаешь?
— Мэллори, это еще не все, знаешь. Это достойно сожаления, ради всего святого.
Это действительно так. Но это лучше, чем Сова.
Оставшуюся часть беседы мы провели, говоря о Джастине. Мэллори часто говорит о Джастине. Она убеждена, что они родственные души, даже если чаще он ходит с Дэйзи.
— Английский завтра, — напомнила она, когда мы прощались. — Целый час английского…
Это означает совмещенный класс с Джастином. Это означает, что они будут соревноваться друг с другом каждый раз, когда задают вопрос, и пытаться ответить на него, как можно сложнее, литературнее, а мне нужно просто сидеть и наблюдать за этим и чувствовать себя немного глупо. Обычно у меня
Я захлопнула телефон и оставила его на кровати, и пошла к окну, бурча резной сове на столбике кровати о том, как мальчики все усложняют. Краем глаза я заметила движение между деревьями снаружи, что-то худое и сгорбленное с паучьими лапками — что-то такое чужое, такое неуместное, что моя кожа напряглась от страха, еще до того, как я разобралась, что это. Я наклонилась ближе, чтобы лучше рассмотреть, мое дыхание затуманило стекло, но все, что я видела, — это тени.
У меня богатое воображение. Это мог быть всего лишь енот. Я резко задвинула штору и сказала себе прекращать быть таким ребенком.
По поводу легенд, которые мама мне рассказывала. У нее уже много лет нет той старой книги, и я даже скучаю по ней. Я никогда в этом не признаюсь, но когда пытаюсь заснуть, иногда представляю, что ее истории были правдой, и мой отец действительно из великой фантастической страны. Я помню, как ее голос изменялся, когда она рассказывала мне о тех удивительных местах, как стекленели ее глаза, когда она говорила о феях и духах, говорящих деревьях и страшных королевах. Иногда это бывало немного страшно — как будто я теряла ее в тех, иных мирах.
— 3-
МИР ЗИМЫ
Там была зима. Глубочайшая, холоднейшая, самая печальная зима. Зима мира. Небо изменилось, когда день обернулся ночью и ночь снова днем, но солнце оставалось холодным белым диском в небе, и луна сияла ярче вопреки мраку, но все равно не давала тепла.
Мертвая тишина воздуха звенела в ушах.
В груди горело от сильного встречного ветра.
Он нашел ее на поляне посреди деревьев, возвышавшихся со всех сторон: черной корой и побелевшие от инея. Он нашел ее по струйке ее дыхания, по хрусту мерзлых веточек под ее сапогами, когда она оборачивалась вновь и вновь, ожидая увидеть что-то знакомое.
Все было незнакомо.
Он был сине-белым, будто никогда не знал лета. В его глазах отражался рассвет, а на кончиках его волос сиял мороз земли. Когда он протянул руку, она подумала, что прикосновение будет холодным, как лед.
Но этого не случилось.
Он указал путь, которым пришел и ухватился сильнее. Она вдохнула и приготовилась задать ему вопросы, но только ее губы приоткрылись, как он покачал головой и приложил палец ко рту.
— Не здесь, не сейчас.
— Но почему я здесь, и что это за место, и кто ты, и где дом, и где я, и кто ты?
Обдумав, он отпустил ее руку, и ей стало холоднее, чем было прежде, и она прижала руку к себе, но он быстро распахнул свою мантию и потянул ее за плечи.