Потерянная Афродита

Полина Ма

Сегодня за обедом я всех насмешила. Сделала заказ и решила выкурить сигарету. Глубоко затянулась, выпустила в лица коллег серое облачко и подумала: «Зачем я курю?» Ответа, не нашла. Вдруг, вижу, заходят два принца, хотят присесть, но фыркают, что накурено и уходят. «Чёрт, зачем я курю, ведь не хочу же? – думаю я. А вслух говорю: «Почему пост не запрещает курение?». Коллеги мне хором: «Запрещает!» Я такая: «Да? Все!!! Больше не курю!» И целую сигарету затушила. Все грохнули от смеха. Мораль – мне может запретить что-либо только Бог, ну и Мужчина. Хотя Мужчина – это и есть Бог.

А я результат восьмой беременности. Первые семь закончились абортами, но эта была особенной. Ее спокойное течение ясно указало моей матери на необходимость родить. Сначала меня назвали в честь бабушки, умершей во

время войны от туберкулеза. Через двадцать два дня, отец открыл дверь, протянул матери свидетельство о рождении и сказал: «Посмотри, как зовут твою дочь!», затем смял в кулаке пачку «Беломора» и больше никогда не курил. Наверное, он любил меня как-то по-своему, даже не заметил восьмимесячный живот, появившийся к окончанию восьмого класса. Без конца орал на мать, иногда бил кулаком в лицо. Я мечтала о добром папе и о любви, которую никак не могла получить. Удивлялась, когда обнаруживала таких пап у своих подруг. Будучи взрослой, часто видела сон, где девочкой подглядывала за отцом в дверную щель. Он стоял с голым торсом и напевал песенку себе под нос. У него квадратные скулы и кожа коричневая, как шашлык. Его огромная рука взбивает кисточкой белую пенку в маленькой чашечке. На кухне мама так делала безе. «По-французски, это поцелуй», – говорила она. Папа кладет пену на свои шашлычные щеки и тоже взбивает. Ей кажется, что на них пекутся белые воздушные пирожные. Она изо всех сил сдерживает смех, но у меня ничего не получается. Он открывает дверь и делает безе на её щеках.

В возрасте четырех лет я по пять раз в день меняла платья, потом мы с соседом играли с больницу в темной комнате. От его прикосновений я теряла голову, попадая в облако наслаждения. В семь обнаружила на своём белье красные пятна и подумала, что умираю. Болезнь тщательно скрывала. О школе помню мало. В третьем классе, мужик с фотоаппаратом поставил меня к стенду с названием «Календарь природы и труда». Я не хотела, отказывалась, так как волосы были не прибраны и платье помято, но он и слушать не хотел: поставил и сфотографировал. А когда отдал фотографию, я разочаровалась, но ничуть не удивилась этому, чувствуя себя совершенной замарашкой. Мой школьный фартук всегда был в пятнах, на колготках дыры. Школьная медсестра однажды спросила меня: «У тебя нет мамы?»

Мама у меня была, но в первом классе я чуть не убила её. Солнечным утром мы играли в догонялки. Я, мама и солнечные зайчики. Прыгали и бегали по квартире долго-долго. Потом мама убежала на кухню, закрыла дверь и крепко прижала её, чтобы я не могла ее поймать. А я хотела обязательно это сделать, толкала дверь изо всех сил. Иногда мне удавалось немного приоткрыть её, и видеть маму в щелочку. Она выглядывала и дразнила меня, а я толкала дверь все сильнее, сильнее, сильнее. Достать маму не получалось и тогда я изо всей силы стукнула по ней. Дверь была стеклянная, а у мамы виноградные ноги.

– Да, что же ты делае-е-е-е-е-е-шь? – закричала она.

Дверь распахнулась, и я увидела её на полу в луже крови. Очнулась я в школе, в углу около раздевалки. Ко мне подошла какая-то женщина и сказала: «Не бойся, мама не умрёт».

В четырнадцать влюбилась в одноклассника и вместе с ним переступила порог тёмной комнаты, где время и мысли остановились, и мою память кто-то стёр ластиком как слабые линии простого карандаша. Назад я вернулась беременной. Через три месяца моего сына случайно обнаружила гинеколог, приняв за опухоль. Медицинская комиссия качала головами, рекомендуя его удалить. А я не понимала, чего они парятся, ведь рожать дело обычное. И я рожу и воспитаю. Через шесть месяцев, вопреки желаниям докторов, в родильной палате раздался крик моего сына. Я родила его в Полнолуние, не издав не единого звука, чем приятно удивила акушеров. Весть о его чудесном появлении мигом разнеслась по больнице и откликнулась эхом в поликлинике. Терапевты, окулисты и невропатологи бежали по коридорам, чтобы посмотреть на нас. Пока хирург зашивал разорванную промежность, я видела над собой десятки восхищенных глаз в белых масках.

– Кого хотела-то? – спрашивал один.

– Да никого она не хотела, – отвечал другой.

– Ну ладно! Будет сына воспитывать!

И они все радовались, что всё хорошо обошлось, и верили в меня.

Я тоже в себя верила. У меня есть сын и я буду его воспитывать. Зарегистрировать союз выпускников восьмого класса законным браком удивлённая работница ЗАГСа отказалась, сказав: «Мы детей не расписываем». Малыш был усыновлен собственным отцом, который через семь месяцев ушёл выгулять собаку, вернувшуюся с прогулки в одиночестве.

Я мечтала о маме, красиво одетой и на каблуках. Сама хотела быть очень красивой, выйти замуж и красить ногти. Гладкие ноги я получила, но в целом считала себя уродиной. О том, что это не так узнала случайно, получив письмо от незнакомой женщины. Она написала: «Здравствуйте! Хочу выразить вам свою симпатию. Я училась с вами в одной школе. Вы были самой красивой девочкой-старшеклассницей».

Свою жизнь я провожу в поисках оргазмов. Только так я чувствую себя живой. В детстве объектом моей любви была статуя Венеры из «Приключений капитана Врунгеля». Я ждала этот мультфильм вечером, потом его повторения на следующий день, чтобы оказаться в белом тумане. Если не считать этих впечатлений, то мое детство как личное дело – совокупность документов и стандартных фотографий: в первом классе, в третьем, в выпускном, на паспорт. Эмоционально окрашенных сюжетов оно не содержит.

Дальше жила как зверь на инстинктах. Кормила грудью, гуляла, укладывала спать. Постоянно плакала, казалось, что умерла. Ничего не чувствовала, всё забывала. На людях теряла дар речи. Пришла на собеседование и села на стул. Директор задала вопрос. Я смотрела на неё и молчала. Зная ответы, не могла их произнести. Мудрая женщина отнеслась с пониманием, даже трепетно. Она еще что-то спросила. Спокойно, бережно. Я молчала. Было очень стыдно, я ощущала, как стыд отпечатался на глазах, и от этого сделалось ещё стыднее. Меня словно парализовало, потому что можно было встать и уйти, но я не могла встать. Сидела и смотрела, как мне задают вопросы. Это продолжалось минут десять, в конце концов, руководитель сказала: «Можете идти». Слова прозвучали как разрешение на снятие паралича. Я встала и ушла. Дома мама спросила, почему я молчала. Она сказала, что если бы я хоть что-то произнесла, хотя бы своё имя, она сразу приняла бы меня на работу, потому что у меня такое прекрасное лицо, что каждый кто смотрит на него отдыхает. Вместо ответа я молчала. Мечтала снова стать живой, как раньше. Хотела что-то почувствовать. И почувствовала, через три года, случайно оказавшись с парнем в тёмной комнате. Это "что-то", пришедшее на жалкие несколько минут чувство жизни, лишило меня покоя.

Продолжаю культурную программу. Фестиваль французского джаза в «Апельсине». Про джаз говорить не хочется, потому что звук дерьмовый, да и губную гармошку, которой было много до безумия, я просто не люблю. Джаз для меня это что-то камерное и чистое, а здесь грязь и отдельные любители джаза неприятно удивляют. Точнее опровергают мою гипотезу на счет мужчин. Ну, видимо, чтобы я их не слишком идеализировала. Сидят двое мужчин, таких с виду интеллигентных, в галстуках, с портфелями и в очках. Они даже не особо вписываются в атмосферу клуба. Народу тьма. Один из интеллигентов отлучается к бару. И за это время его место занимает какая-то женщина. И что вы думаете, сделал наш джентльмен, когда вернулся? Правильно! Попросил женщину встать. Премилое зрелище!

А не почитать ли мне Шницлера? Даже обидно за него стало после театра «Эрмитаж». Чтобы реабилитировать автора смотрю «С широко закрытыми глазами». Фильм хороший, но Круз не тянет. Читаю «Траум новелле». Скупаю собрание сочинений Ницше и Бодлера. Я Скорпион – непреодолимое желание перемен. Меня нельзя загнать в рамки заранее продуманного течения жизни. Ненавижу банальность и предсказуемость. Это скучно, хочется уйти или просто заснуть.

Во сне еду в автобусе. Безумно красивый азиат соблазняет меня. Я чувствую его прикосновения, одежда пропадает, и я лежу у его ног голая. Он лезет в карман за оружием. Хочет меня убить, но мне не страшно. Достает малюсенький пистолет, но я его отбираю. Тогда он вынимает огромный кинжал, но он снова у меня. «Не выйдет», – думаю я, беру его под руку и мы идём вперёд. Мне хорошо, потому что сны, приснившиеся одиннадцатого числа, сбываются в течение одиннадцати дней и ведут к радости.