Потерянная Афродита

Полина Ма

Я не понимаю, что значит «быть уранисткой». У Северовой нереальные мозги, я ее часто не понимаю. Она говорит: «Надо жить символами!» Что она имеет в виду? Неважно! Главное, я здесь, в этом сказочном городе, а Юля осталась там, в районной пятиэтажке, где водят дружбу крысы и барабашки. Мы выносим друг другу мозг по электронной почте. Получается, мы с разных планет, но нас многое объединяет. У нас нет ни денег, ни мужчин, ни квартир, ни бриллиантов. У Юли нет еще и работы. Всем на нас наплевать. Обо мне заботится только человек из моего сна.

Я люблю театр, который вызывает много вопросов. Женщина имеет странную особенность – считать себя причиной всего произошедшего и взваливать на себя все следствия.

Иногда их накапливается целый картофельный мешок, в котором полно гнилья. Женщина знает, что виновата во всём, а значит должна нести. Часто она оказывается не в состоянии ни разобрать картошку, ни бросить мешок. И она просто несет его, несет всю жизнь. Если вы спросите эту женщину: «Что ты хочешь?». Она ответит: «Я хочу, чтобы у моей семьи было всё хорошо». Если вы будете настойчивы и вознамеритесь узнать её личные желания и уточните: «А ты? Чего хочешь ты?» Она, удивится и вообще не поймет вас. Она не умеет хотеть для себя. В России это называется любовью. От такой любви у моей матери вырос горб. Это была сцена первая: «Женщина и Мешок на ее спине». Занавес!

Сцена вторая «Муж и его закулисье». Из мешка доносятся крики. «Я – супер-герой! Я никогда не плачу!», – он исправно играет свою роль. Когда смолкают аплодисменты, он тихонечко, тайком от всех складывает за кулисы свои поражения, страхи, боль, слабости. В закулисье он сам не заглядывал и другим не позволял, иначе роль не сыграть. Зачал мужчина годам к тридцати и, словно случайно забеременевшая девочка-подросток, тоже думал, что все как-нибудь рассосется. Но живот рос. К пятидесяти ему впору было ложиться на операционный стол, но он упорно отрицал наличие в себе плода. «Мать, ужин готов?» или так «Мамочка, а где мои носки?» или так «Мамуля, чтобы я делал без тебя?» – и еще сотни других криков из мешка.

Сцена третья «Двадцать лет спустя». Мужчина – мать страхов своего закулисья, он тайно мечтает разродиться. «Сама ты во всем виновата! А я что? Я ничего!» – просидев в мешке лет двадцать, он выпрыгивает из него и бегом бежать от горбатой женщины. Он уходит, если что-то угрожает его спокойному сидению в мешке или его живот лопнет от страха и обид и тогда тоже надо бежать, уже от разоблачения. Роль провалилась.

Конечно, бывает и по-другому, когда мужчина и женщина идут вместе рука об руку, преодолевая трудности, а потом умирают в один день.

В моем выброшенном мешке, оставшемся за красной чертой, муж-алкоголик и пара любовников. В моей семье было много алкоголиков. Конечно, они не из тех, что валяются под забором. Они держат лицо и соблюдают приличия. Все пили. И мой отец, и дедушка по отцу. Такими же были отец и дедушка мужа, и все родственники матери – братья и сестры. Только отец матери был другим. Он писал стихи и рассказы, отправлял их в Москву, а ему отвечали, что надо учиться. Возможно, поэтому я приехала сюда и погрязла в образованиях.

Еще в моей семье у всех «виноградные» ноги, переходящие по наследству из поколения в поколение. Бабушка передала их маме, мама – брату, а я просто еще маленькая. Мама предлагала не сомневаться, что после двадцати и у меня будут вместо ног фиолетовые столбы, обвитые «изабеллой». Ноги-виноградины. Я ненавидела их, но со смирением ждала своей участи. Как-то раз передо мной забрезжил лучик надежды. Он светил с бабушкиной кровати, на которой лежали ноги моей тети , вальяжные, совершенно голые, загорелые и абсолютно гладкие. «Этого не может быть», – я рассматривала их из своего угла и пыталась найти хоть какой-то изъян. Бугорок, прыщик, складочку, синячок, волосинку. Нет! Ничего такого! Ни единого дефекта… Было лето, но я все равно зажмурила глаза и загадала желание, чтобы и у меня были такие. Не знаю, что случилось. То ли я была в своей семье подкидышем, то ли Дед Мороз услышал мое желание, но виноградины

не появлялись. Мне исполнилось пятнадцать, потом двадцать, потом двадцать пять, потом бойфренд моей подруги случайно коснулся моей ноги, и это прикосновение поразило его. Друзья поженились. У них родилась девочка, потом мальчик, потом они купили машину, телевизор и холодильник, но он никак не мог забыть случайного столкновения с моей ногой.

Живу на Академической. Крошечная квартирка, в которой все совмещено: кухня с прихожей, туалет с ванной, спальня с гостиной. Но зато потолок до неба, французское окно, синие обои со звездами, ночник в виде желтого месяца и детская подвесная кровать. Мне нравится спать под потолком. Рядом шумит Ленинский, у меня утренние и вечерние пробежки на Воробьевы Горы. Красота! Обожаю Московские проспекты, есть в них что-то грандиозное. Выходя на один из них ранним утром, когда вокруг разливаются жёлтые солнечные лучи, в лицо дует ветер, и в руке стаканчик кофе, когда всё вокруг очень деловые спешат на работу, и я часть этой жизни, чувствую себя счастливой.

У меня отличная работа, я в поисках своей второй половины, потому что без неё я ненастоящий человек, не доделанный какой-то, а может быть ребро. Я очень люблю работу, мужчин и чтобы всё было красиво: работа – интеллектуальная, мужчина – высокий, стройный и широкоплечий. Юля говорит, что мы с ней обе дуры, так как любим самих мужчин, а не то, что они могут нам дать – квартиры, машины, бриллианты.

Здравствуй, Вовочка №2! Скрипач и золотой медалист, в свои двадцать с хвостиком он имел перспективную должность, квартиру, машину, и даже жену. Она равнодушно смотрела со свадебного фото на первую внебрачную ночь своего мужа. Когда солнце осветило уютную комнату с белым ковром и серебристым телевизором, на меня посмотрело счастливое личико в светлых кудряшках и белой фате, а Вовочка отводил глаза. Я подумала, что надо срочно убираться, моё влагалище сильно напачкало в его идеальной жизни. Впрочем, не удивительно. Оно мне не нравилось со второго класса из-за месячных и историй об аборте, рассказанных матерью, которая тыкала в себя какой-то проволокой, залила кровью ванну и её увезли в неотложку. Папа пришел её навестить, принёс нарезной батон и пачку маргарина. Мама, увидев это долго плакала. Из-за аборта мне не было страшно, но из-за батона я очень разозлилась и возненавидела отца и своё влагалище. В отличие от меня, оно относилось ко мне хорошо. Пыталось исправить ситуацию, доставляя мне удовольствие. Наверное, хотело сказать, что не такое уж и плохое.

Я сразу решила расстаться с Вовочкой, но это не получилось даже спустя много лет. Назвать это влюбленностью, словом, журчащим как горный родник, я не могла. Чувства, много лет закупоренные внутри, вырвались наружу как грязная жижа в глотке дьявола. Они выплеснулись как буря. Как безумие. Как буря безумия.

Мне снились змеи, кишащие под кожей. Там, где они ползли, кожа бугрилась. Поднимаясь по ногам и рукам вверх, они выползали из шеи, я смотрела, как извиваются вокруг их чёрные блестящие тела.

Успокоением был офис крупной консалтинговой компании, где я работала и каждое утро наслаждалась запахом кофе, перемешанным с ароматом мужского одеколона. Меня держал в рамках отлично скроенный тёмно-синий костюм. Но стоило снять его и остаться один на один со своим телом, одолевали дрожь и ужас. Было так страшно, что казалось, вот-вот умру, кричала, боролась с приступами удушья, которые называла любовью. Это были моменты ощущения себя половиной человека, отрезанной от него тупым ножом и выброшенной на помойку. За три свидания с Вовочкой №2, а их было всего три, сквозь меня проходило какое-то вызывающее зависимость вещество, я не могла и часа без него находиться, без мужчины, которого почти не знала, даже не могла вспомнить его лица.