Посылка

Матесон Ричард

Дженнингс взглянул на Лорис.

— Знаете что, если бы я не увидел этого сам своими глазами, то ни за что бы не поверил! Я и сейчас не уверен, было ли все это на самом деле!.

— Что ж теперь поделаешь, вам придется верить,— сказала она.

Дженнингс молча вел машину, пока не отважился через некоторое время снова заговорить.

— Доктор Хауэлл?

— Да?

— Это было очень опасно, почему вы отважились на это?

— Если бы я не отважилась, ваш будущий зять к ночи бы умер. Вы просто не знаете, как на самом деле он был близок к смерти.

— Спасибо

вам,— сказал Дженнингс,— но я имел в виду другое: вы взяли себе его боль, а это ведь очень опасно!

— По-другому нельзя,— пояснила Лорис,— мистер Ланг сам не смог бы избавиться от боли, только я могла избавить его. Это очень простой закон. Другой способ мог бы оказаться еще более опасным.

— Так выходит, это что-то вроде ящика Пандоры?

— Да, вроде этого,— ответила Лорис.— Я очень боялась, но помочь по-другому было невозможно.

— Вы предупреждали Патрицию о том, что должно было случиться?

— Нет,— отозвалась Лорис.— Я не сказала ей всего. Я немного предостерегла ее, предупредила, чтобы она ничего не боялась, но всего не сказала. Она бы могла испугаться и отказаться от моей помощи, и тогда ее жених не дожил бы до утра.

— А в том пузырьке был афродизиак, верно?

— Да,— ответила Лорис,— мне было необходимо забыть себя. Если бы я этого не сделала, внутренние запреты помешали бы мне выполнить все необходимое.

— А что произошло с Питером? — спросил Дженнингс.

— Вы имеете в виду его внезапное стремление ко мне? — спросила Лорис.— Ну, это было минутным помрачением. Боль покинула его внезапно, но сознание вернулось еще не вполне, он был слегка не в себе. Меня желало животное, а не человек. Вы и сами это заметили, потому и приказали ему вспомнить о том, что он человек. Тогда он пришел в себя.

— Да, но в человеке есть это животное,— мрачно проговорил Дженнингс.

— Да, в человеке всегда живет зверь, которого надо укрощать,— сказала доктор Хауэлл.— Страшно, что люди иногда забывают о том, что они люди.

Минуту спустя Дженнингс припарковал машину возле дома, в котором жила доктор Хауэлл. Ему хотелось еще поговорить с ней.

— Я думаю о том, от чего вам сегодня пришлось избавить Питера и избавиться самой.

— Думаю, что мы избавились от этого навсегда,— сказала Лорис.— Не за себя...— Она мило улыбнулась,— не за себя я молюсь, а за мой...— продекламировала она.— Вам знакомы эти строки?

— Боюсь, что нет.

Он послушал, как Лорис прочла ему все четверостишие. Потом, заметив, что он тоже собирается выходить из машины, она удержала его и сказала:

— Пожалуйста, не нужно! Я уже прекрасно себя чувствую.

Распахнув дверцу, девушка вышла на улицу. Они посмотрели друг на друга. Затем Дженнингс высунулся из машины, пожал ей руку и сказал:

— Доброй ночи, моя дорогая.

Лорис Хауэлл снова улыбнулась:

— Доброй ночи, доктор.

Она закрыла дверцу и повернулась, чтобы уйти. Дженнингс смотрел, как она идет по дорожке к своему многоквартирному дому. Потом он завел машину, развернулся и поехал на Седьмую авеню. Весь свой путь он вспоминал стихи Кунти Куллен, которые прочитала ему Лорис:

Не

за себя я молюсь, а за мой черный народ, за его вину, за всех, кто из мест, покрытых тьмой, руки к причастию протянул.

Пальцы Дженнингса крепко вцепились в руль.

— Не сходи с ума, ты же человек! — сказал он себе.— Ты же человек.

Ударная волна

— Говорю тебе, с ним что-то творится,— сказал мистер Моффат.

Кузен Уэндалл потянулся за сахарницей.

— Значит, они правы.— Он насыпал сахару в кофе.

— Ничего подобного,— резко возразил Моффат.— Совершенно они не правы.

— Но если он не работает,— сказал Уэндалл.

— Он работал примерно до прошлого месяца. И работал превосходно, когда они решили вдруг, что его надо заменить.

Пальцы мистера Моффата, бледные и желтоватые, замерли на столе. Нетронутые яичница и кофе остывали рядом.

— Почему ты так расстраиваешься? — спросил Уэндалл.— Это же просто орга'н.

— Это гораздо больше, чем орган,— возразил Моффат.— Он был здесь даже раньше, чем достроили церковь. Восемьдесят лет он здесь. Восемьдесят.

— Долгий срок,— сказал Уэндалл и откусил от намазанного джемом тоста.— Может, даже слишком долгий.

— С ним все в полном порядке,— продолжал Моффат.— По крайней мере, было до сих пор. Вот почему мне бы хотелось, чтобы сегодня утром ты посидел со мной на хорах.

— Почему бы тебе не показать орган какому-нибудь мастеру?

— Потому что он согласится со всеми остальными,— горько произнес Моффат.— Он просто скажет, что орган слишком стар, слишком изношен.

— Может, так оно и есть.

— Ничего подобного.— Мистер Моффат раздраженно передернулся.

— Ну, не мне судить,— сказал Уэндалл.— Хотя орган действительно очень старый.

— Он прекрасно работал до сих пор.— Мистер Моффат уставился в чашку с черным кофе.— Чтоб их всех,— пробормотал он.— Решили от него избавиться. Чтоб их.

Он закрыл глаза.

— Может, он понимает? — сказал мистер Моффат.

Стук их каблуков, похожий на тиканье часов, нарушил тишину церкви.

— Сюда,— сказал Моффат.

Уэндалл толкнул толстую дверь, и они пошли вверх по мраморной винтовой лестнице. На втором этаже Моффат переложил портфель в другую руку и достал кольцо с ключами. Он отпер дверь, и они вошли в пыльную темноту хоров. Они двигались сквозь тишину, два отдающихся слабеньким эхом звука.

— Вон туда,— сказал Моффат.

— Да, я вижу,— отозвался Уэндалл.

Старик сел на отполированную до зеркального блеска скамью и включил маленькую лампу. Конус света разогнал тени по углам.

— Думаешь, солнца не будет? — спросил Уэндалл.

— Не знаю.

Мистер Моффат отпер и с грохотом откинул ребристую крышку органа, раскрыл пюпитр. Нажал на истертую за долгие годы кнопку.

В кирпичной комнатке справа от них внезапно раздался выдох, гул нарастающей энергии. Стрелка воздушного манометра пробежала по шкале.