Послесказие. Сборник
Шрифт:
А ещё мгновением позже Беляш обрёл плоть. Новое тело было перемолото в мясорубке, нашпиговано не самым свежим луком, густо наперчено, смешано с мусорной дрянью с пола и веника.
Встреча № 3
После двух десятилетий призрачного бытия ощущение плоти, ощущение наличия телесной массы стало пьянящим.
«Я живу! – ликовала душа Беляша. – У меня есть тело!»
Корыто оказалось восхитительно прохладным. А сквозняк с улицы казался освежающим дуновением (хотя, признаем, в затхлой атмосфере беляшного ларька морозный сквозняк как раз и являлся таковым).
В то
«Псина! – догадался авторитет. – Ну, так мы её подвинем».
Жучка уступала место неохотно, огрызалась. Неизвестно, чья бы взяла, если бы собака не ослабела в сражении с Гунсус-Мунсусом и его женщиной. Ворча и отбрехиваясь, она удалилась на задворки сознания.
А Беляш, вселившись в кучку сомнительного перемолотого мяса, ощущал себя Александром Македонским на пике славы. Но затем мозолистая рука Зюзюли выскребла остатки мыслящего фарша из котла, швырнула в липкое тесто, проворно запечатала края и швырнула в печь.
Огненные врата
Кому-то пребывание в печи могло бы показаться адом, несусветной и нестерпимой мукой. Но только не Беляшу, который, обретя плоть, наслаждался каждым ощущением вновь явленного бытия. Раскалённая печь мнилась ему, скорее, банькой. А париться на верхней полке, да с веничком, Беляш уважал.
«Ох, хороша банька! – мысленно прикряхтывал он. – Ох, жарку даёт!»
Вместо пота его новоявленная телесность исторгала склизкий жир, и тот тёк по замысловатым коридорам со стенами из теста.
В огненной печи новое тело Беляша обретало твёрдость, переставало быть рыхлым и комковатым, становилось упругим и поджарым. Тесто стало частью этого тела, его мозолистой, поджаристой кожей.
Но не дремала и изгнанная на задворки собака. Именно сейчас, когда криминальный авторитет расслаблялся в «баньке», Жучка предприняла отчаянную попытку вернуть себе захваченное тело. Чахнущий экстрасенсорный импульс подчинил себе покров теста, протолкнул сквозь твердеющую, покрывающуюся корочкой тестовую массу очертания лап – одной, второй, четвёртой. Выдвинул бугорок головы.
Жучка и при жизни была упрямой собакой. Посмертие нисколько её не изменило. Собака всё ещё надеялась победить.
Золотой зуб
Из печи заструилось зловоние. Это был давний, на уровне инстинктов усвоенный знак – беляши готовы. Уже долгие годы Зюзюля вытаскивала из печи противни совершенно машинально, не задействуя разум.
Мысли Зюзюли витали в жаркой и далёкой, затерянной от мира, долине Кышпыш, где, разбогатев в ледяной Москве, они с Гунсус-Мунсусом купят участок земли и построят дом. Дом большой – родственников много. Сыночки чтобы жили – Мыштыг, Быштыг и Кыбдыбды-Джымшыг. С детишками своими. Комнаты две нужно. Или даже три. Пятьсот долларов стоит, как минимум. Вроде не большие деньги, а накопить не получается. В Москве всегда находился кто-то, кто отбирал все деньги. Часто это были полицейские. Иногда пожарные и санэпидстанция – с ними разбирался хозяин, но после визитов этих инстанций долго не платил денег и приходилось тратить накопления. Забрать все деньги могли даже стоматологи – ведь не так давно Гунсус-Мунсус вставил себе золотой зуб. Он истратил все сбережения, и Зюзюля, хотя и хотела побить его лопатой, но смирилась с выбором. Ведь
Мысли Зюзюли бродили привычными тропами. Гунсус-Мунсус был поглощён торговлей. И никто не заметил, как один из беляшей пришёл в движение.
Жучка близка к провалу
Жучка свыкалась с новым телом. Двигаться на лапах из теста было не так просто, но, безусловно, удавалось. Шаг, другой. А вот перейти на бег не получалось. Хрустела поджаристая шкура.
Собака испытала досаду и гавкнула.
Жучка совершенно не ожидала, что у неё получится гавкнуть вслух. Но звук – раздался.
– Гав!
Страх пришёл лишь потом, когда Жучка увидела (а она могла и видеть), что к ней обернулись и Гунсус-Мунсус, и его женщина.
И оставалось только беспомощно тявкнуть и попятиться.
Гунсус-Мунсус схватился за большой кухонный нож.
– Уиии! – взвизгнула Жучка, понимая, что доживает в новом теле последние секунды.
Импульс страха электрическим разрядом прошёл по фаршу и оболочке из теста, разбудил сомлевшее после «баньки» сознание вора в законе. Доли мгновения потребовались Беляшу, чтобы осознать всю критичность своего положения. Он зафиксировал нож. Ситуация была знакома по прошлой жизни, и Беляш, вышвырнув Жучку на задворки подсознания, взял руководство телом на себя. Беляш метнулся в сторону, и нож Гунсус-Мунсуса вошёл в столешницу в полутора сантиметрах от сдобного тела криминального авторитета.
Тем временем в Небесной канцелярии
Именно в эти мгновения Небесная канцелярия зафиксировала молитву, поступившую из окрестностей Савеловского вокзала в Москве.
Сила молитвы была такова, что её отнесли к категории экстра. Согласно должностной инструкции, такие молитвы рассматривались в первую очередь.
«Господи! За что ты меня так? – сообщалось в молитве. – Столько лет в призраках чалился, под пулю попадал. Пожить не успел – и под нож? Господи!»
Дежурный ангел вник в обстоятельства и обнаружил, что воззвание исходит от кулинарного изделия, которое хотят изрубить на части. Когда подобная молитва приходила от человека, инструкция предписывала запросить досье и, на основании информации, вынести решение о целесообразности оказания помощи.
Досье составлялись на людей и на некоторых животных. Но никогда – на кулинарные изделия.
Впрочем, этот случай оказался исключением. Досье на беляш существовало. За две наносекунды людского времени ангел ознакомился с информацией и принял решение.
Нюансы коммерции
– Беркелькегугук! – страшно выругался Гунсус-Мунсус перед тем, как нанести второй, решающий, удар.
Гавкающий беляш был загнан в угол. Спасения для него не существовало.
– Кишкимэпестык! – огласил приговор торговец беляшами.
И тут в окошко постучали.
Гунсус-Мунсус раздосадованно повернулся. В окошко стучал молодой человек самой жалкой и потрёпанной наружности.
– Дайте один беляш, пожалуйста!
Покупатель высыпал на прилавок горсточку мелочи. Гунсус-Мунсус положил нож перед гавкающим беляшом – всё равно не уйдёт – и быстро пересчитал мелочь.