Последний
Шрифт:
— Знамо дело!
Парнишка исчез в мгновенье ока. «Репа» поспешно оделся, нахлобучил шапку и, приготовив какие-то порошки, вышел.
Вернулся он только под утро, когда в винокурне снова начались движение и суматоха.
Он вошел в комнату запорошенный снегом, промокший…
— Мужик здоровенный, что бык… Вообразите, сударь… казалось бы, не глупый… При мне скончался, — говорил он с тоскою. — Приезжаю… Воспаление легких в последней стадии. Баб штук восемь вокруг… совещаются. В избе живут две семьи, детей с десяток, духота, грязь… Коморник [4] он, сударь, понимаете… нищета. Упал в воду, рыбу ловил в сочельник, промок до нитки, да так и работал до вечера.
4
Коморник — безземельный крестьянин, не имеющий собственного жилища и снимающий помещение в крестьянской избе.
Он начал ходить по комнате, похрустывая пальцами. Внезапно он остановился.
— Вас, сударь, наверное удивляет такой доктор, — живет, дескать, в винокурне и водку продает «из подвала»?
— Меня нисколько не удивляет доктор, который что-либо продает.
— Я не шарлатан. Я был, милостивый государь, на третьем курсе нашей еще Медицинской академии почти кончал… Как вдруг… тут… одно к одному… Вот и пришлось мне прогуляться [5] . Пятнадцать лет… немало времени… Потом я учился у одного врача в Иркутске, особо налегал на химию и… вот… практиковался на разной бедноте… Долгая наука… печальная наука… Ох…
5
Медико — хирургическая академия была первым после подавления восстания 1830 года польским высшим учебным заведением, открытым в Варшаве (1857) в период некоторого смягчения военно — полицейского режима.
Жеромский намекает на участие Репковского в польском национально — освободительном восстании 1863–1864 гг. После подавления восстания царскими войсками около восемнадцати тысяч повстанцев было сослано в Сибирь на каторгу или поселение; в том числе в Иркутске находилось около двух тысяч заключенных и поселенцев.
Я уселся на своем тюфяке, старик присел на сломанную кровать и, скручивая толстые папиросы, стал рассказывать долгую, жуткую, мучительную, бросавшую в дрожь историю тех пятнадцати лет…
Он кончил только тогда, когда нас позвали к чаю в усадьбу.
Панна Ядвига находилась под влиянием Репковского, что было даже слишком очевидно; в какой-то степени она была его ученицей — думала как бы по его указке, разделяла его взгляды. Но, однако, это не помешало ей четыре месяца спустя— 14 мая — стать моей женой. Мне вспоминается доктор, облаченный во фрак, при белом галстуке, не сводивший из-за чьих-то плеч красных глаз с подвенечной фаты Ядвиги во время церемонии венчания…
Через неделю мы уезжали из Рымок в долгое радостное путешествие. Вокруг экипажа толпилось десятка полтора людей с заплаканными глазами. Репковский с непокрытой головой, в парусиновом пиджачке стоял, держа в руке бутылку, и заставлял нас, сидящих уже в экипаже, — выпить в последний раз. Он кричал, размахивал руками, от чего-то предостерегал нас, читал нравоучения, тут же безо всякого основания выдрал за уши мальчишку — буфетчика и поминутно отворачивался в сторону сада, дергая себя за ус.
— Не забывайте «Репы», панна Ядвига, панна Ядвиня! Не верь во все эти позитивизмы [6] , эх, Ядвиня!
Экипаж тронулся, но сразу же остановился. Кто-то из родителей, отец или мать, жаждали сказать еще что-то, взглянуть на нее… Наконец, мы тронулись, сопровождаемые всеобщим плачем.
Сурово поглядывая на меня, Репковский шел около экипажа и говорил то сам с собой, то с нами, — потом внезапно махнул рукой и двинулся большими шагами в сторону винокурни
6
В 60–70–х гг. XIX в. в Польше складывается общественно — политическое течение, известное под названием «варшавского позитивизма». Позитивизм — идеология формирующейся польской буржуазии, борющейся со старошляхетским, сословным мировоззрением. На первых порах в позитивизме заметны были элементы буржуазного демократизма. В дальнейшем позитивизм становится типичной идеологией буржуазного либерализма и выдвигает на первый план программу «органического труда» или «работы у основ» (то есть работы над хозяйственным и культурным развитием страны). От борьбы за национальное освобождение позитивисты отказались.
24 декабря следующего года я высадился в час дня на станции С., нанял одноконный возок и поехал в Рымки. Крупный конь несся во весь опор, небольшие кованые санки летели по накатанному пути, колокольчик стонал, едва слышный в вое вихря, срывавшего с пашен снежную пыль. Я плотнее прикрылся пледом…
Вот надвигается лес, одетый инеем, повитый мглою, темно — пепельный… удивительно фантастичный.
Мы стремительно въезжаем в темную, как коридор, лесную аллею, — колокольчик жалуется все громче.
Тихо в лесу. Березы, убранные в иней, похожи на узоры, какими мороз разрисовывает оконные стекла, а ели, неизвестно почему, напоминают когда-то виденные красивые женские головки с усыпанными пудрой полосами… Среди них проплывает и ее незабвенный лик!..
Вот, еду один: Ядвига осталась навсегда на живописном кладбище в Меране!
Как это случилось?., когда?.. — Она неожиданно заболела, велели везти туда…
И сердце мое начинает раздирать страшная, неотвязная, неотступная, неизлечимая, как рана, скорбь. Я еду по воле странного каприза, который направляет мои поступки с момента ее смерти, чтобы отдать горестный отчет родителям, — а скорее, для того только, чтобы сильнее растравить себя воспоминаниями о былом счастье.
Полную чашу его я испил в объятиях этого прекрасного, доброго и чистого существа, — той, кого я несказанно любил живою и кого чту неутешною скорбью.
Вот они, бедные, одинокие, старые придорожные тополя, вот далекие волны леса, деревни…
Спускались сумерки, погружая все, что можно было объять глазом, в безбрежную стихию синевы. Мы миновали деревню с хатами, занесенными снегом по самую крышу, — из окон на дорогу падали снопы света. На замерзших стеклах вырисовывались тени взрослых и детские головки. Сочельник!..
Я приехал в Рымки поздно ночью. В усадьбе было уже темно, чему я был рад, потому что хотел хотя бы на несколько часов отдалить встречу с родителями покойной.
Я решил провести ночь у Репковского. Итак, я взобрался хотя и по знакомым, но всегда опасным ступенькам на второй этаж.
В комнате «Репы» раздавались чьи-то громкие голоса. Я отворил дверь: на кровати сидел полуодетый доктор, а над ним склонялась огромного роста старуха, в которой я признал дворовую Пырчакову.
— Пей же, барин… пока не осерчала! — увещевала она.
— Пошла ты прочь, гарпия! Пошла прочь!
— Доктор, а как самому пришлось лекарство пить, то как ребенок глупый-
— Никакого проку мне от этого digitalis [7] не будет, пойми ж ты, большая медведица! Знаю я, что делаю…
— И — и-и, буду я там шутки шутить!
Она схватила доктора за руки, повалила на кровать и насильно влила ему в рот лекарство. Старик проглотил и, лежа без движения, с горящими глазами, ворчал:
— Погоди ж, погоди, барышня, уж я тебе покажу!
7
Лекарственное растение, наперстянка (лат.).