Последний враг
Шрифт:
«Но я должен… Должен сказать им сегодня же». Аму спустился на первый этаж, в столовую.
За большим столом, в деревянных креслах с резными подлокотниками и высокими спинками сидели Каисси и Тиана. Третье, точно такое же кресло — пустовало. На столе томилась тушеная баранина с кассатой по-суански. Зная вкусы хозяев, повар часто готовил это блюдо. Вокруг плотно закрытого горшка, словно в хороводе, стояли тарелочки с разноцветными салатами. Довершал картину высокий стеклянный графин с розовым соком уинона.
Аму подошел к креслу, облокотился о спинку и произнес:
— Я не знаю,
Тиана подняла на него глаза и все поняла без слов. Она неловко встала и вышла из столовой. Каисси укоризненно посмотрел на Аму.
— Я не могу… Не могу, понимаешь… Если я останусь здесь, дома… То умру. Уту велит мне. — Аму замолчал.
— Понимаю… — Каисси, казалось, пристально разглядывал орнамент на пустом блюде, — но как же Тиана?
Воцарилась тишина.
И вдруг издалека, из-за дома донеслось рычание. Затем вой…
— Расс… Что-то не поделили таги, — очнулся Каисси.
Заглушая вой пса, в касурратене заревели урры. В столовую вбежал старый слуга, работавший еще у отца Каисси.
— Хозяин! Расс умирает!
Расс лежал за домом на дорожке к кузнице. Его глаза закатились, а тело сотрясала мелкая дрожь. Из открытой пасти тага ползла желтая пенистая слюна.
— Что с ним случилось?
— Не знаю, — ответил слуга. — Я стриг траву около бассейна, а когда он зарычал, прибежал сюда. Он вертелся около забора…
— Что?
— Вертелся, кусая свою заднюю лапу… А потом побежал ко мне. И упал на дороге.
Во время рассказа слуги подошла Тиана. Она склонилась над Рассом и погладила его густую, отливающую серебром шерсть. Таг затих.
— Он умер…
— Его отравили. — Внимательно осматривая землю, Аму направился в сторону забора.
Там, на почве, кроме собачьих следов, хорошо были видны следы человека.
— Он здесь вертелся, Ликки?
— Да… Может, воры?
— Нет. — Утуроме поднял с земли длинный шип армдрео, на тупой конец которого была наклеена легкая ватная подушечка. — Это от эрхиты, духового арбалета. Подобный иголкой подстрелили меня в горах Фэйр.
Тиана продолжала гладить мертвую собаку.
— Если я не найду, такое может случиться со всеми вами, — тихо произнес утуроме.
— Смотри сам, Аму.
— Я уже решил.
Каисси молча отошел в сторону и подозвал Ликки. Пока он что-то говорил слуге, Аму взял Тиану под руку и повел в сторону дома.
Сборы оказались недолгими. Аму сменил белую одежду на серую походную, похожую на ту, что носил в Хоране: шаровары и рубашка из плотной ткани, кожаные короткие сапоги и широкий пояс с множеством карманов. Кольчугу, чудесный дар фэйров, и шлем, выкованный им самим, в кузнице Иси, воин надевать не стал, а убрал в заплечный мешок. Меч Аму закрепил тоже на спине, на хорский манер.
— Я провожу тебя. — Тиана подошла к Аму.
— Нет, не надо. Оставайся в доме.
— Я буду ждать, — пролепетала она и уткнулась лицом в серую рубаху утуранца.
Аму и сам готов был расплакаться.
Каисси успел вывести двух пятнистых урров и ждал Аму на улице, у дверей дома.
— Ты говорил, что они невысоки. Сейчас сможешь оценить их в деле. На ровной дороге и арианских обгонят.
Каисси вскочил
— Мы поедем через город, так чтобы нас все видели. И мои враги поняли, что я покинул вас, — произнес Аму.
— Как знаешь… Я уже приказал усилить охрану дома… Да, если Дейм не отправился в Норн, мы будем избавлены от поисков попутного судна.
Кумарон Дейма был похож на кумарон Сафра. Возможно, и тот и другой строили на одной верфи. Оснастка ничем не отличалась. Правда, Кумар на носу корабля Дейма был менее величественным и широко улыбался, что резко выделяло это судно среди других торговых судов, где статуя бога торговли смотрела строго и сурово — неподкупность и честность в одном лице. Сам Дейм вполне соответствовал облику бога на своем корабле. Приветливый, добрый и веселый, он пытался скрасить однообразие многодневного морского путешествия: многие матросы были великолепными музыкантами, а один из трюмов был наполнен бочонками игристого хорского.
Аму, к великому сожалению капитана, редко веселился. Утуроме не оставлял образ Тианы. «Как-то плохо попрощались, — переживал Аму, — зря я запретил ей провожать меня… А может, Каисси прав…» В памяти воина всплыли слова суанца: «…Так ли тебе нужно уничтожать этого мага. Ведь я отказался от мести Сафру… Хтон видит все, и Хтон покарает его. Подумай…»
В своих воспоминаниях Аму вновь бродил по комнатам с высокими потолками, по комнатам, где была знакома каждая вещь: большое зеркало, украшенное множеством вензелей, статуэтка Уоланта, изготовленная Иси, причудливо вышитые ковры, высокие складные ширмы, расписанные серебряными драконами, резные рельефные изображения мифических сцен, на одной из которых Уалантайн сражался с магрутами. Эту картину, тогда болью пронизывающую сердце, утуроме теперь вспоминал с грустью и печалью. Путь казался бесконечным.
Изменились даже его сны. Если раньше, в Суане, они переносили Аму в Ур, и он видел отца, Кеха, друзей по тотмексехи и по Дому Защитников Страны, теперь же он возвращался в Суан, к Тиане и к уже появившемуся в его воображении малышу…
Бескрайнее море — моя печаль, Большая слеза — волна, Глубокое море — моя печаль, Никогда не увидишь дна. Тоскливую песню ветер поет, Колотится в борт вода, И кажется, это в сердце моем Крыльями бьет беда…— Э… дорогой утуроме, — прозвучал над ухом голос капитана. — Все вы, ученые, какие-то печальники. Криптон, тот тоже из каюты не вылезет, слова не скажет. Сидит за папирусами целыми днями.
Человек, о котором говорил капитан, Эрар Криптон чем-то был неприятен Аму. Он следовал туда же, куда и утуранец, в Руну. Вечно в черном закрытом с узкой прорезью для глаз плаще, Криптон часто стоял на верхней палубе и пристально вглядывался вдаль. Он не снимал плащ даже в жаркие дни, когда палуба дымилась под лучами Таира.