Последний падишах

Мазинани Мухаммад-Казем

Она хочет что-то возразить, но язык словно отнялся. А сердце так бьется, будто хочет выскочить из горла. То, чего она боялась, стряслось с ней. Неправильно это: разговаривать с жандармом и стоять с ним лицом к лицу. Лучше бежать к дому, вырваться из его лап. Стоять так — это бесчестье, это…

Она прыгнула в сторону и побежала, как косуля от охотника, однако жандарм ее догнал и сзади рванул за чадру. Словно ей оторвали руку или ногу — такое ощущение позора, оголенности она испытала. Словно с птицы содрали оперение, словно цветок сорвали!

Приблизившись, глаза жандарма с ячменем на веке уставились в раскрасневшееся лицо Шахрбану:

— Пытаешься бежать

от представителя власти? Да я тебе такие трудности устрою — костей не соберешь!

Шахрбану, как каменная, застыла посреди недавно заасфальтированного проспекта.

«Нет, ни под каким видом не дать ему увести себя».

Подобно водорослям в канаве вдоль проспекта, ее влажные окрашенные хной волосы прилипли ко лбу, разметались по склоненным плечам.

«А как я оправдаюсь перед Кербелаи? Перед детьми… Ах…»

Из ее грудей вдруг прорывается молоко, несколько капель падают ей на живот. Теперь она сильнее чувствует холод, а также обнаженность свою, и зубы клацают, и она умоляюще оглядывается по сторонам. Несколько человек остановились поодаль и смотрят во все глаза, но боятся подойти. Среди них есть и родные Кербелаи.

— …Да за что такое бесчестье? Пропади ты пропадом!

— А ну пошли давай!

Она не идет. В гневе стискивает зубы. Прыгнув к жандарму, выхватывает из его рук чадру и бежит. Треск разрываемой ветхой ткани чадры — это как поругание ее женственности, осквернение достоинства женщины, пахнущей баней и хной, и свежим молоком… И никакого нет выхода, кроме как бежать изо всех сил и прорваться к дому. К своей женской безопасности.

Она прикрывает голову и грудь руками и бежит, согнувшись… Бежит… Бежит… Ни на секунду не оглядываясь. Шлепанцы слетели с ног — не остановилась. Поскользнулась и чуть не упала — не притормозила. Она слышит мужской голос… Словно кто-то зовет ее… Не обращает внимания. Словно воробьиха, вырвавшаяся из кошачьих когтей, она бросается в крытый проход, ведущий к дому, и, захлопнув за собой дверь, запирает ее на крючок. И засов ночной задвигает; и стоит, внимательно прислушиваясь: не пожалует ли жандарм. Дрожит вся с головы до ног. Сердце так колотится, словно стучат дверным молотком по двери. Она слышит шаги. Ждет. Но все тихо. И тут сознание ее меркнет… Она слышит голос. Встрепенувшись, напрягает слух. Этот голос — плач ребенка. Плач доносится из дома. Держась за глинобитную стену, женщина идет в дом. Ноги без туфлей онемели. Все тело дрожит. Медленно ступая, Шахрбану поднимается по лестнице на второй этаж. Ее сын хнычет в колыбели. Остальные дети еще спят. Она расстегивает пуговицы рубашки и свою испуганную грудь подносит к ротику младенца, а лбом опирается о бортик колыбели. Ей бы хотелось заснуть и не просыпаться до скончания века.

— …О Аллах, какое громадное бесчестье! Как я отвечу перед Кербелаи?..

Вот уже три месяца, как она сообщила мужу новость о рождении сына, а он так еще и не видел ребенка. Он работает на стройке в столице. На строительных лесах ему сказали, что у него сын — они как раз подводили под крышу высокое здание… А через несколько дней после Ашуры [15] вернулся знакомый из столицы, привез немного денег и письмецо: «Передавайте всем привет, сына назовите Хусейном».

15

Ашура — годовщина гибели шиитского имама Хусейна; отмечается в десятый день мусульманского лунного месяца мохаррама.

…О Нил-река, помедли еще! Не двигайся еще хоть мгновение!

Полная

материнская грудь, раскачиваясь и капая молоком, выскользнула изо рта мальчика, и ротик его остался пустым. Эта женщина — моя бабушка, милая бабушка Шахрбану, а мальчик — мой отец Хусейн… Действие же происходит в один из холодных дней того года, когда, по приказу шаха Резы-хана, с женщин срывали хиджабы и чадры…

Глава третья

Это утро словно уже бывало не раз и опять повторяется… Видишь пирамиды? Тысячи лет они упрямо стоят здесь, держа на плечах груз времени. Грандиозные сооружения, лишенные жизни, — они для того и построены, чтобы охранять смерть. Фараоны поместили в них свои мумифицированные тела, и это была насмешка над смертью, а может быть, вечное передразнивание смерти. Потому-то с пирамидами не дружат ни птицы, ни цветы, ни деревья…

— … Здравствуй! Доброе утро!

Она нагибается и целует тебя в щеку. Потом поворачивается и садится с изяществом низложенной королевы. И говорит:

— Слава Богу, сегодня выглядишь гораздо лучше, чем вчера… Болей нет?

Ты подтверждаешь, что нет, и она смеется с неподдельной радостью. Ты ее такой веселой давно не видел. Держится она замечательно. Духи с запахом горной фиалки. Какой уместный выбор!

— За эти дни было очень много звонков, все спрашивают о твоем самочувствии.

— Например, кто?..

— Очень многие… Из иностранцев — Никсон, Киссинджер, твой друг Рокфеллер, король Хасан, а также…

Она делает паузу и внимательно смотрит на тебя. Потом как будто бесенок мелькнул в ее глазах:

— И еще один человек, который тебя очень давно знает…

Ты изображаешь равнодушие:

— В моей жизни мне столько подарков преподносили… Удивить трудно…

Она разглаживает подол юбки и официальным тоном сообщает:

— Звонила принцесса Сорайя [16] и осведомлялась о вашем здоровье, а также настойчиво просила передать, что она очень беспокоится и ночью — каждую ночь — молится о выздоровлении Вашего Величества!

Супруга помедлила и спокойно спросила:

16

Сорайя Эсфандиари — вторая жена шаха, с которой он развелся до женитьбы на Фарах, поскольку она не могла иметь детей.

— Интересно, почему же именно ночью? — и рассмеялась ехидно.

Эта новость неожиданна для тебя. Супруга говорит так, будто она не только была рядом с тобой во всех твоих ночных размышлениях, но и знает все, что происходило у тебя внутри… От женщин всего можно ожидать. Они, как охотничьи собаки, улавливают какой-то запах внутри мужчины и умеют найти самые скрытые его переживания…

Ты выпил чаю, и этот чай — словно яд, плохо стало. Все покинули палату, чтобы дать тебе отдохнуть…