Последний падишах

Мазинани Мухаммад-Казем

— Закройте ему глаза!

Бабушка Шахрбану — среди могил — открывает круглые и блестящие, как пуговицы на кофте, глаза и говорит:

— Дорогой мой, каждого кладут в его собственную могилу.

Дедушка

сглатывает комок в горле и отвечает:

— Все видят плоды своих дел в одном и том же мире — что шах, что нищий.

Отец, усмехнувшись, произносит:

— Нет, здесь только начало пути. А ведь есть еще и мост испытаний, и адские костры, и змеи с раздувающимися капюшонами…

Шахиня протягивает руку и закрывает твои веки, а потом достает из-под подушки маленький мешочек с родной землей, томик Корана и еще один бархатный мешочек, полный различных молитв, которые люди писали в разные годы твоего правления: для защиты тебя от покушений и заговоров, для спасения твоего тела и души от злобы шайтанов и джиннов, для того чтобы твоей благословенной персоне не был причинен вред во время авиаперелетов… Этих бумажек столько, что впору удивиться: почему, несмотря на такое множество молитв и талисманов, ты все-таки умер?

Кто-то снимает с твоего пальца кольцо и отдает шахине. Она надевает его на свой палец и начинает плакать.

Тебя отвозят в морг и помещают на металлический стеллаж; и в этой ледяной и безмолвной тьме — вместе

с соседями сверху и снизу — ты начинаешь пропитываться холодным запахом камфары и асептического препарата. Твое тело еще теплое, а швы на животе кажутся угловатыми древними письменами: загадочным и назидательным изречением, которое нанесла на тело последнего падишаха Ирана — в виде вышивки шелковой нитью — рука эпохи. И в конце этой строки стоит точка!

Твою полку выдвигают из яруса стеллажей. Кто-то отводит край белой простыни и смотрит на твое лицо сквозь глазок фотокамеры. Щелк!.. Ты никак не реагируешь, позволяя ему закончить свое дело. Наверняка ты сказал сам себе: «Черт притаскивает этих корреспондентов, даже после смерти они не дают нам покоя!»

…Через день, когда твое лицо в профиль появилось в одном из известных журналов, люди из твоего окружения были изумлены. Как всегда, ты сохранил шахскую горделивость и достоинство и не позе о лил неизвестному фотографу запечатлеть тебя несчастливым. Ты лежишь, но как бы приподнял голову и смотришь туда, вдаль. Словно следишь за перелетной птицей, заблудившейся в небе. Взгляд у тебя, как всегда, царственный, лицо величавое — приличествующее памятнику, — и все-таки кажется, будто сразу после смерти ты увидел нечто, что тебя ужаснуло…

«Ах, мой венценосный отец, где ты?..»