Последний Герой. Том 2
Шрифт:
Косился на меня с подозрением. Дескать, что этот штабист тут забыл? Опера провожают своего, а ты куда влез? Я поймал его взгляд, чуть кивнул и усмехнулся молча, мол, не ваше собачье дело, как попал я сюда. Зуев криво усмехнулся в ответ, и в его выражении лица прекрасно читалось: «вот выйдешь с больничного, Яровой, поговорим тогда… про тетрадки я не забыл».
А я подумал, что надо бы всё-таки найти кого-нибудь и озадачить этими тетрадками. Самому сесть их писать — некогда, да и зачем, когда всегда можно, так сказать, делегировать такие полномочия.
Когда
— Мужики… — сказал он просто. И замолчал на секунду, глядя по очереди на лица, знакомые, как собственные шрамы. — Спасибо вам. За службу, за смены, за спину, которую прикрывали, и за то, что мы никогда не бросали друг друга.
Он провёл взглядом по рядам. Кто-то кивнул. Кто-то отвёл глаза. Воспоминания у всех были свои.
— Знаете, — продолжил он, — было ведь по-всякому. И жопа случалась, и радость проскакивала. Но самое главное — мы работали по-настоящему. Не для галочки, не на бумажку. А по совести. За это я вам и благодарен. Всем.
Он улыбнулся — немного криво, немного устало.
— Теперь у меня будет другая работа… Забор вот на даче начну строить. Баню доделаю. Говорят, на гражданке тоже жизнь есть. Ну, попробую… Проверю.
Поднял рюмку. Не дрожала уже. Только глаза стали чуть влажнее. И все молча чокнулись, выпили.
Тут поднялся захмелевший Мордюков. Тяжело, по-полковничьи, чуть придерживая стол рукой. Глянул на Вострикова, как на старого друга, с которым плечом к плечу прошли не один десяток лет.
— Подожди, Серёжа. Не расслабляйся раньше времени. Ты ж нас знаешь — с пустыми руками не отпускаем. От всего отдела… — он указал взглядом на коробку, стоящую в сторонке. — Вот тебе. Чтобы без дела не сидел, руки зря не чесались.
К коробке шагнул Зуев. Поднял аккуратно, будто не коробку, а орден нес. Поставил перед Востриковым.
— От коллектива, — продолжал полковник. — Портативный сварочный аппарат. В хозяйстве, как говорится, вещь нужная.
Сергей Иванович взглянул на коробку. Широко улыбнулся.
— Спасибо, мужики. Ну, теперь точно не соскучусь. Воротину в гараже давно подлатать хотел — всё руки не доходили…
Когда мероприятие перевалило за «экватор», а на столах остались только недопитые рюмки да тарелки с остывшим мясом, народ потихоньку рассыпался по кучкам, вылезли из-за столов, размять ноги, покурить, поболтать в более тесном кругу.
Мордюков стоял у мангала, рассказывал что-то узбеку, улыбался, жестикулировал — уверенно, по-хозяйски. В одной руке — рюмка.
Потом у начальника зазвонил мобильник. Он быстренько опрокинул рюмку в себя, занюхал тюбетейкой, прислонившись носом к узбеку, и вытащил аппарат из кармана. Глянул на экран — и в лице изменился. Улыбка сползла, плечи расправились, словно протрезвел сразу.
— Тихо все! — рявкнул он резко, не глядя. Левой рукой прикрыл ухо, правую с телефоном прижал к подбородку и стал отходить в сторону.
Я краем уха уловил фразы:
— Да, товарищ генерал…
— У нас мероприятие… неформальное, так сказать… Так точно, на пенсию провожаем ветерана службы… Передам лично, конечно…
Он уходил всё дальше, по тропинке вдоль зарослей, пока не дошёл до самого берега. Туда, где чернела проплешина, выжженная Валетом, с горсткой золы.
Мордюков всё ходил туда-сюда, разговаривал, бросал взгляды на землю — не осознанно, а на автомате. Потом вдруг остановился, будто бы что-то увидел на земле. Стоял и смотрел в одну точку, а когда закончил разговор, торопливо сунул смартфон в карман и вдруг нагнулся. Я видел, как он подобрал с земли небольшой свёрток, аккуратно, словно боялся обжечься.
Я пригляделся. Тот самый сверток из платка гадалки, который Валет хотел сжечь. Честно говоря, я думал, он его успел швырнуть в костер. А получается, что нет.
Это был так называемый «артефакт» — не магическая вещица в прямом смысле, а символ, сгусток памяти и страха. То, о чём Алька говорила с Вальковым, глядя ему в глаза через огонёк свечи: «Ты должен избавиться. Не просто выбросить — это не мусор. Сжечь. И закопать пепел. Это — твой грех. Или то, чего ты боишься сильнее всего».
Теперь же этот предмет нашел Мордюков. Свёрток был не больше двух спичечных коробков, только плоский. Меня потянуло вперёд — из любопытства или из предчувствия. Я и сам не знал, зачем приглядывал за ним всё это время, и вот сделал шаг, ещё шаг, надеясь увидеть, что же Вальков туда спрятал. Но в этот момент меня окликнул Ляцкий.
— Яровой! — громко, заплетающимся языком позвал он, подошел ко мне, повис на плече, обнимая. В руке стопка. — Бушь?
— Я пока пропущу, — сказал я, придерживая майора.
Он же не торопился выпивать, потянуло опять на откровения:
— Пока молодой, думай, что дальше! Я вот, понимаешь, оттрубил своё, а теперь только и жду, когда давление скаканёт. А ты… ты не задерживайся в органах. Беги отсюда, пока не поздно… Слышь?.. И-ик!
— Да хорош… Не нагнетай, Фомич, — улыбался я, а сам поглядывал на Мордюкова. Он уже развязывал сверток. — Мне нравится в ментовке. И вообще, я в розыск перевожусь.
— О-о! — протянул майор. — Это другое дело… Как говорил один уважаемый человек… И-ик!.. Это тебе не кадровичку за коленку лапать!
Я слушал вполуха, остальное внимание было там, у берега, где стоял Мордюков. Он, наконец, разорвал нитки, которыми был обмотан свёрток. Развернул платок. Я не видел, что было внутри — сказывались угол, тень, расстояние. Но зато видел лицо шефа. Оно побледнело почти сразу, как будто в него метнули горсть белого пепла. Челюсть дёрнулась. Глаза вытаращились, налились чем-то тяжёлым — не то ужасом, не то воспоминанием.