Последний Герой. Том 2
Шрифт:
Чуть поодаль, у мангала, терся узбек — улыбчивый, с нахлобученной узорчатой тюбетейкой и в фартуке. Его глаза щурились от солнца и дыма, рука ловко переворачивала шампуры. На стальных стержнях шкварчала баранина, румянилась курица, капала на угли. Шипело аппетитно. Рядом кипел огромный казан, оттуда тянуло базиликом и мясом. Суп, наверное, или шурпа какая-нибудь, неважно, пахло обалденно. Люди в форме и по гражданке толпились вокруг, кто-то уже наливал, кто-то достругивал нарезки, кто-то пытался сесть на раскладной стул, который был на грани отказа, и его самого было впору на пенсию или на свалку.
Первым, как и положено, слово взял Мордюков. Встал
— Знаете, мужики… — начал он хрипло. — Чувствовал, скажу вам сегодня радостное, но… Тута дело такое… С одной стороны — праздник, с другой — как по сердцу ножом.
Он повёл глазами по рядам. Внимательные лица. Кто с рюмкой в руке, кто с колбасой на пластиковой тарелке. Все ждали. Особенно ждал виновник торжества. Сергей Иванович Востриков был из той породы, что долго держат марку даже со стареющим лицом. Крепкий, как дверной косяк, с квадратной челюстью и носом, когда-то явно сломанным. Лоб широкий, морщинистый, будто всю жизнь щурился на неправду. Волосы короткие, с проседью, глаза серые, спокойные, но не тёплые. В них сидела усталость, как в человеке, который видел слишком многое, но никому об этом не рассказывал.
— Говорят, раньше одним из лучших оперов был, — шепнула мне Кобра, — а после реформы МВД, ещё в двенадцатом году, как-то подзабил на всё тут…
Я кивнул, а про себя подумал, что не застал этого Вострикова, видимо, он пришел в милицию уже после черного июня девяносто седьмого.
— Сегодня мы провожаем на пенсию Сергея Ивановича Вострикова… — продолжил Мордюков и немного осёкся, будто вдруг понял, насколько тяжело это звучит. — Он пришёл чуть позже меня, но по сути — вместе начинали. Вместе росли, учились, тупили, ошибались, дрались за правду, писали объяснительные. Через всё прошли. Всё, что только может случиться на службе, с нами случалось.
Он оглядел поляну, поводил взглядом по лицам.
— Когда не было бензина, Серега заливал свой. Когда понятых не находилось, тащил соседа по гаражу. Когда в парке долбо*б палил из ружья, он шёл первым. Потому что не умел иначе.
Мордюков замолчал, собираясь с мыслями. Говорил он явно искренне, я даже проникся. Не думал, что Морда еще помнит — как это, работать по старой школе. Лицо его даже вытянулось, будто он вдруг постарел. Потом хрипло выдохнул:
— И вот теперь он… на свободе. Да. А по сути — давайте честно, товарищи, — за бортом. Не потому, что сам захотел. А потому что возраст подошёл. Потому что там, — Мордюков ткнул пальцем вверх, — решили, что пора «оптимизировать», так сказать систему, мля. Чёрт бы побрал эту ихнюю оптимизацию. Таких спецов, как Серёга, теряем. Надёжных и с опытом.
Он на секунду замолчал, втянул воздух.
— Пенсионер… Да какой он, к чёрту, пенсионер? Молодой ещё, шести десятков нет. Работать бы и работать. Но вместо таких матерых волков на их места ставят вчерашних студентиков. А те не знают, с какой стороны к протоколу подойти, как правильно объяснение взять, что на осмотре места происшествия делать, — Мордюков скривился. — Вот до чего дошли. Одних списываем, других не научили.
Он помолчал, сжал пальцы вокруг рюмки.
— Спасибо тебе, Серёга, за то, что был таким, каким должен быть мент. Настоящим. За то, что
Он поднял выше рюмку, и никто не остался сидеть. Все встали, а Востриков прослезился.
— Поздравляем!
— Здоровья!
— Хорошо устроиться на гражданке!
Сыпалось со всех сторон сквозь звон рюмок. Чокнулись, выпили, закусили.
Гулянка набирала обороты. Ко мне подсел Ляцкий.
— Эх, Макс… — сетовал Фомич. — Проводов на пенсию теперь нет по-человечьи… Ну что это? — он обвел взглядом поляну. — Бухнули на природе и разбежались. Разве так старую гвардию провожать положено? Раньше ведь как? Весь отдел гудел, шарики, цветы, стенгазета, начальник с речью перед всем личным составом, из прессы девица с фотоаппаратом, а то и две, начальник по кадрам из главка напутствовал от имени генерала — «с этапами нового большого жизненного пути»… А потом гулянка прямо там, в актовом зале отдела, ни от кого не прячась, песни, поздравления. Со слезами на глазах выходили. А сейчас? Пикник на обочине.
— Да, вроде, нормально сидим, Фомич, — пробубнил я с набитым ртом, уплетая подоспевший шашлык.
— Ай… молодежь, — махнул рукой дежурный. — Ни черта вы не понимаете, не цените… Вот придет время, тогда… Эх… поймешь, какое сейчас времечко. Когда тебя выпихивают, как вон ту собаку из мультика — помнишь, «Жил-был пёс»? Пока лаял — нужен. А как нюх потерял — за ворота и пинком под зад. Вот и нас теперь, пенсионеров — пачками на выход. Реформа, мать её, все не закончится… Сколько толковых, битых жизнью спецов полегло под ножом этой «оптимизации» — не счесть. А теперь нехватка кадров, ёпта! Всю систему просрали, развалили, как экономику при Чубайсе. Вредители, чтоб им пусто было. Уважение народа потеряли, честь мундира в кабинетах бумажками завалили. А раньше как было? Уход со службы — целое событие. А сейчас? Больше на изгнание похоже. Тихо выпнули, и гуляй. Да что уж там… Пока служишь — человек, товарищ, честь и опора. А только ушёл — и хрен тебе, ни здравствуй, ни до свидания. Будто не в МВД отпахал двадцать лет с лихером, а с зоны освободился. Словно заразный.
Он закончил речь, полную досады, и тяжело вздохнул, думая, что собеседник его не понимает.
— Не переживай, Фомич, — сказал я, хлопнув захмелевшего Ляцкого по плечу. — Тебя точно не вытурят. Без тебя дежурку кто тянуть будет?
— Да ну… — он махнул рукой, чуть качнувшись. — Я теперь, прикинь, в день хожу. Пятидневка, как у людей.
— Это как? — я прищурился.
— Начальником дежурной части предложили. Пока исполняющий. Присматриваюсь… разбираюсь. Вот и на гулянку — с работы. Поэтому и в форме, и с кобурой. Привычка, сам понимаешь. За столько лет — заступил в наряд, значит — получи ствол.
— Ну что, поздравляю, — я пожал ему руку. — Давно пора было подрасти. Заслужил.
— Спасибо, Макс, — хмыкнул он, и в глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на благодарность.
Рядом с Мордюковым стоял его зам и он же — начальник кадров, подполковник Зуев Владимир Ильич. Щуплый, строгий, на вид говнистый. С раздраженным лицом и глазами, в которых мелькала лёгкая досада, будто он был совсем не рад, что личный состав прямо здесь и сейчас, при нём не вкалывает, а расслабляется в рабочее время. Он держался прямо, как и положено кадровику, но чувствовалось — ни солнце, ни дым от шашлыков, ни рюмки на столах, ни речи под водочку его особо не трогают.