Последнее танго
Шрифт:
Я тоскую по родине,
По родной стороне моей.
Я в далеком походе теперь
В незнакомой стране.
Ты еще удивился, что замечательный художник пишет не менее замечательные стихи. Познакомил Георгия с Жоржем Ипсиланти. Вместе они доработали стихи, Жорж переложил их на музыку. Так родилась прекрасная песня, которой с того дня ты заканчивал все свои концерты:
Я иду не по нашей земле,
Просыпается синее утро.
Вспоминаешь
Дорогая моя, златокудрая?
Предо мною чужие поля
В голубом предрассветном тумане,
Серебрятся вдали тополя
Этим утром холодным, ранним.
Я тоскую по родине,
По родной стороне моей.
Я в далеком походе теперь
В незнакомой стране.
Я тоскую по русским полям,
Эту грусть не унять ни на миг.
И по серым любимым глазам —
Как мне грустно без них…
Проезжаю теперь Бухарест,
Всюду слышу я речь неродную.
И от всех незнакомых мне мест
Я по родине милой тоскую.
Здесь идут проливные дожди,
Их мелодия с детства знакома.
Дорогая, любимая, жди,
Не отдай мое счастье другому.
Начинал ты петь один, потом вступала я, и мы пели дуэтом.
У Жоржа тогда был в самом разгаре роман с хористкой ресторана Мией Побер. Жорж тогда и в ее репертуар включил эту песню. Он успел выпустить буклет, на лицевой стороне – портрет Мии Побер, а на обороте – ноты и слова романса-танго «Письмо из Румынии». Ты объявлял этот романс под названием «Я тоскую по Родине. В романсе, по договоренности с Георгием, были переставлены некоторые слова, скажем, серое утро сделали синим. Талантливый солдат-художник Георгий Храпак обещал еще зайти к тебе, хотел показать тебе свои зарисовки, которые делал на листочках между боями. Не случилось – больше Георгий не появился. Ты часто вспоминал Георгия, предпринимал попытки разыскать его, отблагодарить, даже мечтал сделать выставку работ Георгия в Бухаресте.
Я об этом помнила и после лагеря. Как то проходя мимо ЦДРИ (Центральный дом работников искусств. – Ред.), увидела на афише знакомое имя: «Георгий Храпак». Могла ли я не зайти? Ведь я тоже пыталась найти автора нашего с тобой любимого романса «Я тоскую по Родине», но безрезультатно, его адрес и телефон были для меня «под замком». И вот подарок судьбы – выставка работ художника Георгия. Но – как гром средь ясного неба – узнала, что это его посмертная выставка. Георгий месяцем раньше ушел из жизни.
Тогда в ЦДРИ я узнала, что Георгий в 1948 году был репрессирован. За что? Я не стала выяснять. Может, и румынская встреча с тобой стала поводом. Освободили его в 1953-м. Сожалею, что нет записи его романса в твоем исполнении. В 1950 году мы на «Электрокорде» под твою гитару и мой аккордеон записали «Я тоскую по Родине». Вышли из студии, и ты сказал:
– Тоскую? Мне эта песня душу
Для тебя написанная, тобою названная своей лебединой песней… И вот она-то в твоем исполнении не сохранилась. В те дни руководство фирмы грамзаписи «Электрокорд» обратилось к тебе с просьбой о записи нового диска – как тебе объяснили, спрос был огромный. Тогда уже закрылся бухарестский филиал фирмы «Колумбия», которой ты отдавал предпочтение. Постарались наши соотечественники, новые властители Румынии: было уничтожено оборудование, разбиты новенькие, не успевшие дойти до прилавков тиражи пластинок, и не только твоих. «Колумбия» пыталась получить с обидчиков компенсацию за нанесенный ущерб, но их не удостоили даже ответом.
Об этом я узнала от тебя, еще ты говорил, что, возможно, матрицы, тиражи пластинок и оборудование вывезли в Ленинград на завод грампластинок. Позже я надеялась найти подтверждение тому в городе на Неве, но никто ничего не знал, ответ был один: «Неизвестно, не знаем, не слышали».
В 1945-м началось твое сотрудничество с «Электрокордом», но с «Колумбией» связи не терялись, хотя перспективы на новые записи были слишком призрачны. «Колумбия» продолжала тиражировать пластинки с записями, сделанными до войны. Перед Рождеством в 1945 году пришло письмо из Лондона с предложением сделать новые записи, но в Стамбуле, где был филиал лондонской фирмы «Колумбия»: «Не стоит терять времени, надо форсировать запись на студии в Стамбуле. Спрос на пластинки высокий, вы в хорошей форме. Сообщите о своем решении незамедлительно».
Лондонское руководство обещало «забыть прежние недоразумения и начать новый проект». К письму прилагался ответ турецкого филиала, который готов был приступить к работе, но с оговоркой, что политическая ситуация неблагоприятная и они ищут возможность «пригласить друга уважаемой фирмы Лещенко Петра на запись нового проекта в Стамбуле». Полгода шли переговоры, согласовывались сроки, условия, гонорары. Понимание было достигнуто. Лондон дал добро на мое участие в проекте: сольно – две песни «Мама» и «Синий платочек», дуэтом – «Я тоскую по Родине» и «Любимая».
Проблема была с моими документами. После того как мы расписались, я получила новый румынский паспорт как Вера Лещенко. Но с воцарением советской власти в Румынии началась новая паспортизация: у меня отобрали документ и аннулировали его, взамен выдали удостоверение контроля иностранцев, где было указано, что я гражданка СССР. А это значило, что я должна добровольно вернуться в свою страну, только там мне могут дать разрешение на поездку в Стамбул. Но я об этих тонкостях даже не догадывалась. Мне было сказано, что записываться в Стамбуле будем, но позже. Пока запишемся на румынском «Электрокорде». Для меня это была первая запись на пластинку, я волновалась, ты, как всегда, привел аргумент, против которого трудно устоять:
– Студия слабенькая, тебя не достойна, так что считай эту работу репетицией. А главная запись у тебя, Веронька, еще впереди.
– После твоих слов, Петр Константинович, коленки будут дрожать у «Электрокорда».
– Ох, будут дрожать!
Качество записи на «Электрокорде» действительно было невысокое. Ты был недоволен. Скорость чуть больше, а на запись влияло это очень сильно: менялись тембр и звучание голоса. Да и чистоты записи не было. Впрочем, как и выбора у нас – мы были связаны по рукам и ногам. На студии это понимали. В итоге коленки все же дрожали – только у меня. Репертуар определял ты. Я даже не пыталась вникать, советовать. Все твои решения вызывали у меня восторг и полное согласие. И переговоры ты вел сам, а на студию иногда брал меня с собой.