Последнее танго
Шрифт:
Запомнилась встреча со знаменитым летчиком Михаилом Васильевичем Водопьяновым. Вот с кем было легко общаться. Он дал нам понять, что мы как артисты ему очень нравимся, не стыдился делать комплименты, шутил. Широкий, доброй души человек. Уже после лагеря, когда я выступала от Москонцерта, мы встретились. Он меня узнал. Ни от кого не таясь, стал расспрашивать о тебе. Что знала – рассказала. Было видно, что мое сообщение о тебе его огорчило.
Еще одно знакомство, случившееся в Бухаресте, имело продолжение в Москве, правда, грустное. В Румынии проходили гастроли Краснознаменного ансамбля песни и пляски Бориса Александрова. С ансамблем выступал прекрасный певец Георгий Виноградов. Артисты редко ходят на концерты друг к другу, но Виноградов пришел тебя послушать. В тот день высокие чины досидели до конца программы, но, видимо, Виноградова
В 1960-е годы в Москве на какой-то встрече меня представили Виноградову. Я не удержалась, напомнила ему, что мы знакомы. Он произнес: «Помню». Было ясно, что не расположен к общению и воспоминаниям. Меня покоробило это, не буду скрывать. Решила у коллег выяснить, где Виноградов обитает, что с ним, почему не поет. Узнала, что в 1951 году «за нарушение дисциплины в гастрольной поездке» Виноградов был отстранен от концертной деятельности. Совпадение?
В Бухаресте с оркестром выступал Исаак Дунаевский. Концерт закончился. Поклоны. Аплодисменты. Ты подошел к Дунаевскому, представился. Реакция была неожиданно очень доброй. Дунаевский не просто пожал тебе протянутую руку, он обеими руками сжал ее, стал говорить, что знаком с твоим творчеством, что ему нравится, как ты поешь попурри на его песни. Прощаясь, сказал, что очень надеется не только на встречу на родине, но и что удастся вместе поработать. Ты был счастлив. Ведь лет за десять до этой встречи тебе пришлось объясняться с другим советским композитором, Самуилом Покрассом, совсем в другой тональности. Покрасс был недоволен, что ты записал песню «Что мне горе» без его разрешения. Ни слова не было сказано композитором об успехе песни, только претензии, на которые ты ответил очень спокойно: «Разрешение на запись я получил от издателя из Риги Дуганова, с которым и советую вести в дальнейшем все объяснения».
Ты водил меня на выступления и встречи с Иваном Семеновичем Козловским, Валерией Барсовой, Ольгой Лепешинской. Благодаря тебе я узнала этих замечательных, талантливых артистов. Общение со знаменитостями из Союза было приятным, но, увы, очень коротким. Ты был уверен, что вернемся в Союз и знакомство с ними продолжатся уже на родине.
С 1947 года мы выступали в кинотеатрах Бухареста и в составе театра «Савой». Потом была какая-то реорганизация, и с марта 1949 года – от вновь созданного Театра эстрады, где нам дали ставки «артистов высшей категории». Нашу 30-минутную программу в сборных концертах называли «русским блоком». Яссы, Брашов, Тимишоары, Русе, Синая, Крайова, Джурджу, Бакэу – вот далеко не полный перечень городов, в которые мы выезжали.
Однажды мне на глаза попались воспоминания Валентины. Она ли запамятовала или корреспондент был приблизителен, только то, что «в Констанце советские солдаты вернули в кассу все билеты на концерт Пети и потребовали вернуть им деньги», совершенно не соответствует действительности. Для советских военных не было ни одного платного концерта. Да и мы ни за один концерт не получили гонорара. Организовывались закрытые выступления, на которые военных привозили специальными автобусами или мы выезжали в части.
На тех концертах обстановка не всегда была ровной и доброжелательной. Одни выступления, к счастью – большинство, принимались очень тепло и доброжелательно, другие прохладно, но демонстраций против нас не было никогда. Напротив, даже «холодноватые» рвались послушать Петра Лещенко, хоть и вели себя в рамках полученной инструкции. В основном это были политработники.
Мы во множестве получали письма и отклики, которые, ничего не боясь, оставляли советские военные, но они, к сожалению, не сохранились. Несколько писем я получила уже в 1990-е годы. Вот одно из них: «Посылаю вам фото, – пишет твоя поклонница по фамилии Антонова, – там все мы, влюбленные в песни Петра Лещенко». Часть Антоновой стояла в Бухаресте недолго, но на нашем концерте им удалось побывать.
А вот в 1949–1950 годах были отмены несколько наших платных концертов для местных жителей, и билеты тогда возвращались в кассы. Но там бунтовали не против Лещенко, а против тех, кто отменил его выступление. В августе 1950 года нас пригласили с сольником в Яссы, туда приехала и моя подружка Леля
Не знала я тогда, что ты скрыл от меня правду – наш концерт отменили, так как мы уже были в списках неугодных. Наши выступления властям городским на местах «не рекомендовались». Сборные концерты оставались для нас до поры до времени охранной грамотой. А вот сольный концерт после 1948 года ни один не состоялся. Отменены были в 1949–1950 годы выступления в Плоешти, Фокшани, Бузэу, Яссах… Я все твои объяснения принимала за чистую монету и была абсолютно спокойна. С электричеством в то время действительно бывали сбои. Но без дела мы не сидели. И ты был спокоен, уверен в нашем завтрашнем дне. С чего было мне тревожиться? Эх, если бы молодость знала…
Незадолго до своего ареста ты принес мне справку о временной регистрации по нашему с тобой месту проживания, которая была действительна до 31 декабря 1951 года. Как будто знал, пытался подстраховать меня, ведь румынский паспорт у меня отобрали. Таким расстроенным я тебя видела впервые. Обычно ты сдерживал эмоции, за шуткой умел спрятать свое настроение. А тут…
Весна 1951 года. Утро было теплым, добрым, светлым. Я распахнула окно: «Все плохое, уходи, сказка, приходи!» Это у меня из детства примета такая осталась. Надо открыть окно, произнести заветные слова, и день будет хорошим. Ты знал об этом и, когда я открывала окно, подходил и торжественно произносил: «Верочка просит, да будет Сказка!» В то утро так все и было. Потом мы пили кофе с вкусными гренками, которые ты готовил сам. Ты напомнил мне о возобновившихся занятиях в консерватории, о Бахе, с которым я должна разобраться к твоему возвращению. Закрылась за тобой дверь, я прибрала на кухне и села разучивать прелюдию Баха. На рояле обнаружила в маленькой из темного синего стекла вазочке подснежники. Когда ты успел? Вчера их точно не было. Подумала: значит, утренняя примета сбывается и сказка начинается.
Вернулся ты в тот день к полудню. Я услышала, как хлопнула входная дверь. На тебя это так непохоже. Что-то у тебя случилось? Обычно ты, изображая свою любимую обезьянку Жака, входил со словами: «Кто тут сидит в заточении и мучает рояль? Пора на волю». Ты часто Жака вспоминал. Тебе его очень давно подарили французские моряки. Жак тебя очень любил, ревновал ко всем без исключения. Дружил только с твоей собачкой Бебкой. Когда Жак заболел и врачи не могли его спасти – он умирал от удушья, – Бебка сидела рядом и не переставая скулила, по-своему, по-собачьи оплакивала своего друга. Бебка вскоре тоже умерла, тоскуя по Жаку. Прошло много лет, о той истории я знала только от тебя и Вали. Ты меня часто веселил, изображая преданного и влюбленного Жака. Вот и в тот день, услышав, как входная дверь хлопнула, я ждала смешного и веселого Жака. А тут тихо, только Жужу поскуливает. Может, мне показалось, что ты пришел? Я вышла в прихожую. Ты стоял в плаще и шляпе, прислонившись к стене. Не посмотрел даже на меня, не произнес ни единого слова, даже Жужу на руки не подхватил. Я растерялась, стала какую-то чушь нести про неволю, про Баха, про милые цветы, которые меня отвлекали от занятий. Ты не ответил, молча отстранил Жужу, снял шляпу, старательно повесил на вешалку и в плаще прошел в комнату. Я за тобой:
– Петечка, родной, что за беда? Ты меня пугаешь… Петя!
Представляю, каких трудов стоило тебе взять себя в руки, подойти ко мне, обнять:
– Девонька моя, они заберут тебя у меня только через мой труп. Я тебя не отдам.
– Петя, почему ты должен меня отдавать? Кому? Не стоит так переживать, все образуется!
Больше ты ничегошеньки мне не сказал. Я не стала допытываться. Жаль, но в нашей семье так было принято, и эти правила ты установил. Ты продолжал биться за наше с тобой будущее в одиночку. Позже я узнала, что ты был в очередной раз в консульстве, и тебе в очередной раз ответили согласием на твое прошение о возвращении в Союз: «Возвращайтесь один, а жена самостоятельно по линии репатриации должна ехать домой».