Последнее танго

Лещенко Вера

О заметке Савича ты знал. Савич тебя охарактеризовал как оборванного белогвардейца, бывшего унтера, продажного лакея, кабацкого хама и фашистского пропагандиста, подручного немецких оккупантов, предателя Родины и своего народа. Каждое определение тянуло на самый смешной анекдот. Но, видимо, Савич других слов не знал, как и тебя самого. Ты об этой заметке упомянул мельком, когда мы во второй день нашей встречи гуляли у моря. Сказал: «Мне очень хочется, чтобы этот человек мне повторил то же самое, но глядя в глаза. И знаешь, когда я получил первый отказ на въезд в Одессу, решил не ехать и отказаться от гастролей. А когда появилось такое обвинение, то решил приехать. Я-то знаю, что меня любят не оккупанты, а люди. И вот я здесь. А „писатель”? Бог ему судья».

Ты рассказал без подробностей и

цитат, без названия газеты и дат. Но я смогла найти эту заметку и узнать фамилию автора. Эту публикацию тогда многие расценили как приговор. Пусть заочный, но приговор. И ты, и Селявин, который о статье тоже знал, это прекрасно понимали. Но что делаете вы? Вы вместе с Селявиным все же добиваетесь разрешения на твои гастроли в оккупированной Одессе. Союз самоубийц, что еще можно сказать. Селявину многое аукнулось потом. Мне позже рассказывали работники театра, что его постоянно вызывали на допросы, угрожали, обвиняли в пособничестве. В мае, после Победы, Селявин должен был ехать в Киев на конкурс оперных певцов в качестве члена жюри, а накануне его три часа продержали, как тогда говорили, «в органах». В купе – еще поезд не тронулся – с ним случился сердечный приступ. Селявина не стало, его не довезли до больницы. А в конкурсе победила его ученица. И прощание с ним одесситов вопреки указаниям свыше было истинным показателем любви благодарных учеников, зрителей, артистов. Его по сей день поминают в Одессе добрым словом.

А Савич? Я хотела найти его и исполнить твое желание, посмотреть ему в глаза. Не исключаю, что этот самый Савич, получив гонорар за свою гнусную заметку, купил на черном рынке твою пластинку и не без удовольствия втихомолку слушал. В приемной «Комсомольской правды» мне сказали, что не знают, кто на самом деле написал «Чубчик у немецкого микрофона». Даже саму газету с заметкой не смогли показать, сослались на сгоревший архив. Меня убеждали, что Савич – псевдоним, что статья писалась коллективно и по указанию сверху. Какая удобная на все времена формулировка.

Для меня долгое время Савич было именем нарицательным. Но вот его биография: «Савич Овадий Герцович родился в 1896 году (всего на два года старше тебя. – Авт.) близ Варшавы, с четырех лет жил в Москве. Первая мировая война помешала ему окончить юридический факультет Московского университета, на котором он доучился до третьего курса. Был „солдатом, не имеющим права на производство”. Два года до революции и три после был актером. С 1924 жил в Германии, в 1929 переехал в Париж. Печатался одновременно и в СССР, и в эмиграции. С 1932 стал парижским корреспондентом „Известий”, а затем и „Комсомольской правды”. Два года, с 1937 по 1939, провел в Испании как фронтовой корреспондент ТАСС. Савичу в Испании посвящена одна глава книги И. Эренбурга „Люди, годы, жизнь”. В 1939 вынужденно вернулся в Москву (его жену, уехавшую в 1936 в СССР к умирающей матери, не выпустили обратно). Во время Великой Отечественной войны работал в Совинформбюро, используя свой опыт европейской жизни и знание нескольких европейских языков. Послевоенные годы посвятил переводам испаноязычной поэзии, более всего переводил поэтов стран Латинской Америки. Публиковался с 1915: стихи в альманахе „Альфа”. В 1922 в двух номерах альманаха „Свиток” напечатал поэмы „Белые пустыни” и „Поэма сна и ночи”. В 1927–1928 выпустил четыре книги рассказов, в 1928 под псевдонимом Ренэ Каду (вместе с В. Корвин-Пиотровским) – иронически-фантастический роман „Атлантида под водой”. В 1928 в Ленинграде вышел роман „Воображаемый собеседник”, получивший положительные оценки самых разных литераторов, в том числе Тынянова и Пастернака. Четыре издания выдержала книга „Два года в Испании” (первое – в 1960). Посмертно были напечатаны автобиографические заметки Савича („Вопросы литературы”, 1968, № 8 и 1988, № 8), а также подборки стихов („Литературная газета”, 1996, № 29 и „Звезда”, 1998, № 4)».

Я прочитала книгу Савича об Испании, подборку стихов. Не знаю, но после этого мне трудно было поверить, что Савич написал ту заметку. Видимо, действительно «Чубчик…» – коллективное творчество. Заметки Савича и «Чубчик…» – разные по стилю, по отношению к людям. И все же, если кто-то использовал его фамилию для пасквиля,

ведь имя известное, то почему Савич не возразил? Пусть позже, когда культ Сталина был развенчан, до 1967 года – года ухода Савича из жизни – времени-то было достаточно. Неужто он не пытался очистить себя от наговора? Было еще одно предположение, исходящее от «Комсомолки», что статья была не в газете, что то были выпуски-листовки.

– Сохранились?

– Не знаем, ищите!

– А где?

– Не знаем! В архивах.

Еще раз подтвердили, что такого рода статьи писались редколлегией издания, а фамилию автора поставили, скорее поДставили, какая первая на ум пришлась. Но такие детали тоже важны. Ведь могли и заставить Савича. У него непростая судьба, но человек талантливый и, мне кажется, интересный.

Пыталась найти родню Савича. Если все же это Савич писал, то в семье мог остаться архив его статей. Может, племянница Савича, Маргарита Семеновна Лунден, откликнется? Написала ей письмо. Ответ был неутешительный – она умерла. Оборвалась еще одна ниточка. Хочется только верить, что его заставили и позже он раскаялся. Так действительно было, когда «сверху» на кого-то поступал заказ. Ведь когда я искала статью и ее автора, Савич здравствовал, в редакции не могли не знать этого, потому и пытались убедить, что Савич – псевдоним.

Как же грязно работала пропаганда. А может, так было надо. Как героев додумывали, так и врагов. Вот только непонятно, почему Прага упоминается? Савич не мог не знать, что Лещенко жил в Румынии. Вот эта статья.

...

Газета «Комсомольская правда», 5 декабря, 1941 год «ЧУБЧИК У НЕМЕЦКОГО МИКРОФОНА

…Когда оборванный белогвардеец – бывший унтер Лещенко добрался до Праги, за душой у него не было ни гроша. Позади осталась томная и пьяная жизнь. Он разыскал друзей, они нашли ему занятие: Лещенко открыл скверный ресторан. Хозяин был одновременно и официантом, и швейцаром. Он сам закупал мясо похуже и строго отмеривал его повару. Ни биточки, ни чаевые не помогали ему выбиться из нищеты. Кроме того, ресторатор зашибал. По вечерам, выпив остатки из всех бокалов пива и рюмок водки, он оглашал вонючий двор звуками гнусавого тенорка: „Эх, ты, доля, моя доля…”

Кому-то из друзей пришла в голову блестящая идея: ресторатор, официант, швейцар и унтер должен стать певцом. Выпив для храбрости, Лещенко взял гитару и начал петь романсы. И тут случилось чудо: песенки возымели успех. Сочетание разухабистой цыганщины с фальшивыми, якобы народными мотивами и гнусавым тенорком показалось пражским мещанам истинно русской музыкой. Лещенко нанял швейцара, затем официанта и перестал ходить на базар. Он выступал теперь только в качестве кабацкого певца.

Слава постепенно росла. Белогвардейцы подняли его, что называется, на щит. Гнусавый тенорок был записан на пластинки. Унтер оказался, кстати, поэтом – он сам сочинял слова своих душещипательных романсов. С размером и рифмой он не очень стеснялся. Но слова подбирал по принципу: чем глупее, чем пошлее – тем лучше. Белогвардейцы слушали забытые кабацкие мотивы и плакали. Иностранцы слушали и умилялись: это и есть русская душа, если русские плачут. А Лещенко бил себя по бедрам и с пьяной слезой в голосе выкрикивал: „Эх, чубчик, чубчик, вьется удалой!”

Пришла война. Казалось, мир мог забыть белогвардейского унтера и удалой чубчик, оказывается, курилка жив.

Захватив наши города, фашисты организовали в них радиопередачи. Несется из эфира на немецком языке: „Говорит Минск, говорит Киев”. А затем раздается дребезжание гитары и гнусавый тенор развлекает слушателей: „Эх, чубчик, чубчик…”

Унтер нашел свое место – у немецкого микрофона. Украинцы и белорусы слышали лучшие в мире оперы, симфонические концерты, красноармейские ансамбли, народные хоры – все это, разумеется, с фашистской точки зрения было большевистской пропагандой. Теперь немцы принесли „подлинную культуру” – Лещенко.