Последнее танго

Лещенко Вера

– У меня, когда я всерьез стал думать о сцене, была танцевальная программа, но я до конца не определился, с чем выходить на сцену, и не был уверен в успехе, потому решил показать программу под псевдонимом. То была генеральная репетиция. Так появился в двадцатые годы бессарабец Петруччо Мартынович. Потом, когда нужно было, я несколько раз пользовался псевдонимом. Как-то надо было открытки сделать для рекламы нового представления, ну и придумали Петрушку и Розику Мартыновичей. Да и программе название подходило. Родилось такое название легко, а объяснить, как и почему, сложно.

Покойный

краевед Леонид Шкловский, еще в советское время собиравший сведения о твоих выступлениях в Кишиневе, сохранил восторженные воспоминания одного из старожилов города, видевших номер Петрушки и Розиты в ресторане Suzanna.

Я могу судить только по более поздним впечатлениям, по рассказам твоих музыкантов. Очень эмоционально описывал вашу лезгинку с кинжалами Жорж Ипсиланти. Зрители, по его словам, сходили с ума. Я представляю тебя и Жени, молодых, красивых, в белых черкесках, вижу зажигательно-сумасшедший танец… Как жаль, что я не видела вас!

Обидными показались мне воспоминания уважаемого Константина Сокольского. Он видел ваш дуэт в кинотеатре «Палладиум», потом не раз встречался и общался с тобой – и не только на концертах. Ему было что сказать, но объективным быть он не смог – ревность к твоему успеху скрывал с трудом. Мне его откровения прислал филофонист из Ростова-на-Дону Михаил Мангушев. Сокольский тепло, по-доброму рассказывает о вас с Закитт как о танцорах, а потом, р-р-раз – дегтя подольет: «Танцы семейного дуэта я увидел впервые весной 1930 года. Закитт, Лещенко и певица Лилиан Фернэ выступали с почти часовой программой в кинотеатре «Палладиум» – заполняли перерыв между сеансами. У Закитт и Лещенко прекрасные костюмы, и в танце они зажигательны, Лещенко особенно хорош в лезгинке с кинжалами, а Закитт была просто неземной в сольных номерах. Пока она переодевалась, вышел Лещенко в цыганском костюме с гитарой – пел песенки. Голос у него был небольшого диапазона, на коротком дыхании, какой может быть у танцоров. Но зрителям не нужен был певец Лещенко, зрители привыкли к танцору, поэтому песни и пение приняты были с пониманием, что надо дать передохнуть Закитт».

Я и потом не раз слышала о твоем «слабом» голосе от Сокольского, признающего, надо отдать ему должное, одновременно твой триумф. Оказывается, возможности твоего голоса не позволяли «покрыть громадное помещение кинозала», но в общем твое «выступление оставляло неплохое впечатление». Мнение Сокольского я слышала, а вот твоего слабого голоса не довелось услышать, хотя мы работали, бывало, не по одному концерту в день, да и с тех пор ты на десяток лет стал старше. Но зритель и в больших залах никогда не страдал: и слышал, и видел, и потом подолгу тебя не отпускал.

К своим 45 годам ты не растерял танцевальных навыков. По-прежнему легко и красиво двигался, любил показать свою знаменитую вертушку, но танцевальные номера уже в программу не включал. Твоя любимая фраза: «Всему свое время. Меру надо всегда знать». Я последовала твоему примеру и на сцену, как только до пенсии добралась, больше не вышла. Только на вечерах памяти о тебе, чтобы низко поклониться тем, кто тебя помнит. И лишь однажды спела… «Любимую». Ты знаешь, когда пела, мне казалось, я слышу тебя. Мы снова пели дуэтом.

О

тебе в 1930-е годы я могу говорить только с твоих и чужих слов. Ты пришел к необходимости перемен в сценической жизни, так как после нескольких сольных песенных номеров почувствовал, что зритель тебя принял. Только сам артист может ощутить искренность ответной реакции зала, даже самым талантливым журналистам и критикам это не дано. Тебе нужен был репертуар – этим ты и начал заниматься. Отбирал лучшее из того, что было у тебя на тот момент. Вспоминал, что слышал в детстве, юности. Слушал современные популярные на эстраде того времени песни. У тебя был свой принцип отбора, интуитивный, и ты всегда угадывал, что примет зритель. Ты любил шутливые, игровые песенки, но никогда не был поклонником блатного жанра. Кстати, ты и в речи своей не использовал такую лексику.

Наступило время приятных перемен и в твоей личной жизни. Ты готовился стать отцом. Это обстоятельство ускорило серьезные занятия песенной карьерой. Закитт в ожидании ребенка не смогла выходить на сцену. Жени, естественно, хотела быть поближе к маме и объявила: «Мне лучше рожать в Риге», – другие варианты даже не обсуждались.

И вы перебрались в Ригу. Рождение сына 3 января 1931 года стало началом приятных сюрпризов. Ты настоял на имени Игорь, тебе очень нравилось сочетание – Игорь Петрович Лещенко. Рижская родня пыталась отговорить тебя и дать мальчику латышское имя. Ты победил, но в доме мальчика все, кроме тебя, звали Икки.

Семейно-танцевальный дуэт со сцены на время ушел. Все большую известность стал приобретать Петр Лещенко. С театрально-афишных тумб Риги начала 1930-х не сходит твое имя. Театральные залы, летние площадки, кинотеатры, кафе и рестораны Риги и Бессарабии предлагают тебе интересные контракты. По твоим рассказам, переломным стало выступление в клубе Русского артистического кружка в Риге. Тебя приняла публика, избалованная известными именами. Тогда ты твердо решил, что займешься сольной карьерой.

Об одном своем сольном концерте, который прошел весной 1932 года в Польском зале Кишинева, ты вспоминал особенно тепло. Говорил о музыкантах, о зрителях, о реакции зала:

– Танец любишь глазами, а на песню душа отзывается. Музыканты были на такой высоте, что боялся – не дотянусь. Как играли! Мы были одним целым. И я тогда впервые почувствовал, что на родной земле зритель самый благодарный. Смотрю в зал, а там мест свободных нет. Слушают, смеются, плачут. Хлопали так долго, я за их ладошки переживать стал.

Зрители определяли твой успех, твое настроение, твою оценку прошедшего концерта. Мне было интересно прочитать мнение о том концерте (заметьте, это было в 1930 году!) кишиневского конферансье Юрия Калугина: «Лещенко мне пришлось слышать два года тому назад, и надо констатировать, что он сделал огромный успех. У Лещенко есть все, что нужно для цыганской песни: задушевность, приятный тембр голоса, темпераментность, отличная дикция и <…> чувство <…> не поддельное, каким поют доморощенные „цыгане”, а подлинное – от настоящего таланта. И этим объясняется, что Лещенко захватил слушателей, без конца вызывавших его».