После нас - хоть потом
Шрифт:
– Кидало? Не-ет, брат… Без греков нам такого не осилить… Я слыхал, они вон даже варягам кидало чинить помогали…
– А нам-то еще одно зачем?
– Откуда ж мне знать?
– сказал Ухмыл.
– На всякий случай, не иначе… Ты лучше скажи, зачем тебя розмысл звал? Небось, выспрашивал, часто ли винцом пробавляемся?..
Податься было некуда, пришлось признаться, что не катала он больше, а наладчик. Про книгу с коваными застежками Кудыка, правда, умолчал.
– И впрямь, что ли?
– возрадовался Ухмыл.
– А я-то думаю: что это у меня кончик носа чешется бесперечь?..
Главные ворота с башенками распахнули настежь, и крепкая караковая лошадка, вся наструнясь, вовлекла по зеленой весенней травке на широкий боярский двор обитые кожей княжьи сани. Езда волоком вообще считалась у берендеев почетнее езды на колесах, да и трясло меньше. В торжественных случаях езживали в санях и летом, особливо кто поименитей. Князюшка теплынский Столпосвят, известный скромностью, предпочитал седельце да чепрак, но уж ежели и он по весеннему времени в санках пожаловал, да еще и в собольей шубе, то, стало быть, случай выдался самый что ни на есть торжественный.
В высоком боярском тереме все от сенных девок до последнего приспешника вмиг уразумели: сватать прибыл. Третий уж день шушукалась челядь о чудесном извлечении из-под земли бабьего любимца Докуки, посаженного, сказывают, до времени в погреба под охрану двух храбров - Чурилы да младого Нахалка.
Отстранив холопьев, князюшка сам выбрался из саней, и сразу же был неприятно озадачен сияющей рожей боярина. Насколько Столпосвят знал, Блуд Чадович сильно огорчался предстоящим браком своей племянницы, так что вид ему сейчас полагалось иметь угрюмый.
– Почто ликуешь?
– грозно уронив дремучие брови, негромко вопросил князюшка.
Боярин попробовал скорбно скукожить личико - не вышло. Подался устами к княжьему уху и что-то зашептал, шевеля брадою.
Дремучие брови изумленно вздыбились.
– Да что ты?!
– Князюшка резко повернулся и, страшно выкатив воловьи глазищи, стиснул боярину локоть.
– С чего бы это его так?..
Блуд Чадович беспомощно развел длинные расшитые тесьмой рукава.
– Хвоста, видать, напужался… Племянница, почитай, второй день ревмя ревет…
Князь нахмурился и взглянул искоса на многоцветный переплет косящатого оконца. Верно, подвывали… Причем в несколько голосов. Вообще девичьи лица не в пример боярскому исполнены были самого искреннего горя.
– Ну, смотри, Блуд… - тихо, с угрозой молвил князюшка.
– Ежели прознаю, что это ты ему всю снасть отбил…
– Княже!..
– Боярин инда отпрянул, услышав такой попрек. Подсучил долгие рукава, клятвенно воздел длани. Хотел было и личико запрокинуть, да бычья шея не позволила.
– Солнышко свидетель, - побожился он со слезой, - напраслину мыслишь!..
– А кроме солнышка?
– сурово спросил князь.
– Прикажи - за Лютом Незнамычем пошлю…
– А и прикажу, - омрачив чело недоброй думою, испроговорил Столпосвят.
– Веди в хоромы, боярин,
Оба взошли на высокое резное крыльцо и скрылись в сенях. Челядь переглядывалась украдкой да облизывала губы, не смея явно шептаться. Всяк понимал: попади сейчас боярин в опалу - дворне тоже не поздоровится.
Стремительным, как перед битвою, шагом войдя в горницу, Столпосвят шумно сел на стулец греческой работы, бросил кисти больших рук на широко расставленные колени и замер, недоуменно заломив мохнатую бровь.
– А то самого Докуку призвать, - жалобно предложил Блуд Чадович.
– Целая у него снасть, невредимая… Ей-ей, не вру!..
Князюшка с сомнением взглянул на боярина и задумчиво пожевал крупными красивыми губами.
– Нет, это лишнее, - решил он наконец.
– Да и важно ли это, а, боярин?..
– Князюшка внезапно повеселел, усмехнулся мудро и лукаво.
– Как он там с ладушкой со своей постель творить будет - это уж его дело… Лишь бы свадьба была пошумней!..
– Не знаешь ты моей племянницы, княже, - горестно отвечал ему Блуд Чадович.
– Слышь, воет? Какая уж тут свадьба!..
Оба озабоченно взглянули на расписной потолок. Князюшка закручинился вновь. Уж так ему хотелось всколыхнуть народ, насолить Берендею со Всеволоком, так хотелось - и вот тебе на! Из-за какого-то шпыня ненадобного все многомудрые да хитрые затеи идут прахом…
Спустя малое время дверь в горнице отворилась, и порог переступил недовольный Лют Незнамыч. Плешь его была прикрыта все той же тафьей, а хилое тельце облечено все в тот же дорожный терлик.
– Вот так-то вот оно, розмысл… - с грустью сказал ему князюшка.
– Мыслили мы девичьему горю помочь, ан не судьба! Ладушка-то ее, вишь, ни на что уже и не способен. Хвоста китового испужался… Эх, как нескладно выходит-то! Что с ним теперь делать прикажешь?.. Присоветуй…
Лют Незнамыч снял тафью и озадаченно огладил выпуклую плешь.
– Совсем не способен?
– Ох, совсем… - сокрушенно вздохнул Столпосвят.
– Ну так в волхвы его.
Несколько мгновений в горнице было тихо. Потом князюшка медленно поднял голову, и воловьи глаза его вспыхнули. Сделать Докуку волхвом? Да это, пожалуй, будет почище, чем женить его на боярышне. Волхвы, они даже царю неподвластны! Что уж там говорить о Всеволоке!.. А народ-то, народ всколыхнется…
Вскочил Столпосвят, кинулся, громадный, к тщедушному розмыслу и вне себя от радости расцеловал накрест в обе щеки.
Глава 14.
Полный откат
Смена только-только началась, когда на участок раскладки заглянул десятник Мураш.
– Кончай работу, Чернава! Кличут…
Та без сожаления кинула обратно в поленицу вязанку резных идольцев и, сняв свою лампу с крюка, последовала за Мурашом.
– Куда кличут-то?
– спросила в сутулую спину.
– Наверх, - равнодушно обронил десятник, не оборачиваясь.
Чернава малость опешила, но вскоре сообразила, что Мураш рек иносказательно, имея в виду клеть розмысла, а вовсе не внешний мир.