После нас - хоть потом
Шрифт:
– Не убереглась, значит, вчера?
Та приостановилась и задорно подбекренилась, придерживая коромысло одной рукой.
– Всем бита, - то ли похвасталась, то ли пожаловалась она.
– И об печь бита. Только печью не бита…
– Ишь ты… - Не зная, что и сказать, Кудыка поскреб в затылке, сдвинув шапку на глаза.
– А не видела: там по Вытекле греки не плывут, случаем?
– Ну как это не плывут! Плывут вовсю…
– Ага… - молвил Кудыка и решил пройти к кружалу дальним путем мимо пристани.
Верно, плыли. Приставать, правда, на этот раз не собирались. Червленый грудастый корабль с лебединой шеей шел нарыском [20] вниз по течению, держась близ левого берега, где Вытекла была особенно глубока. Обратным, стало быть, путем: из грек в варяги. Кудыка выбрался на край пристани и оказался в трех переплевах от крутой червленой боковины судна.
– Здорово ли плавали, гости заморские?
Из слаженного на корме чердака выглянул черный вертлявый грек. Зябко кутаясь в беличью шубу, вгляделся, заулыбался.
– А, Кудика? Здорово-здорово… - прощебетал он, смешно выговаривая слова.
Гладкая пологая волна лениво доколебнулась до берега. Над водой курился парок. Корабль плыл - как в лебяжьем пуху.
– Поздненько вы сегодня, - заметил Кудыка и двинулся вниз по пристани, стараясь держаться вровень с кормой.
– Тоже, небось, солнышка дожидались?
Грек закатил глаза, вскинул плечи, поцокал языком.
– И сто это у вас не поймес ницего?
– посетовал он.
– Днем - ноць, ноцью - день…
– А у вас так не бывает?
– полюбопытствовал Кудыка.
– Не-ет, не бывает… Все по цасам?
– И грек как бы в доказательство извлек из шубы серебряный предмет с цифирью и стрелками. Кудыка аж крякнул от зависти. Вот ведь делать наловчились - в руке умещается…
Хотел было спросить, как же это так получается, что солнце на всех одно, а восходит по-разному, но тут из чердака на корме ступил на палубу огромный белоглазый варяг с важным неподвижным лицом закоренелого самородного дурака. Этот был в подбитом мехом плаще поверх заиндевевших доспехов.
– Глюпый нарот, - надменно глядя на Кудыку, молвил он и отвернул ряшку.
– А кому это вы такое везете?
– поспешил тот заговорить о чем-нибудь другом.
На носу прихваченная веревками громоздилась часть какой-то сложной, видать, махины [21] Разглядеть ее поподробнее Кудыка так и не успел.
– Князю васэму, Долбосвяту, - любезно известил грек.
– Я те дам Долбосвята!
– осерчал древорез.
– Столпосвяту, а не Долбосвяту!..
Но тут пристань кончилась. Кудыка недовольно посмотрел на удаляющуюся высокую корму и, сердито ворча,
До кружала уже было рукой подать, когда из проулка, где белыми медведями [22] лежали огромные сугробы, навстречу Кудыке, тоже опираясь на кол, выбрался синеглазый красавец Докука. Полушубок, несмотря на мороз, как всегда, распахнут на широкой груди, русая бородка задорно приподнята.
– Гляди-ка, жив!
– подивился Кудыка, мигом перестав ворчать.
– А я уж думал, поймали тебя вчера… Ты не в кружало?
– В кружало, - с достоинством сказал Докука и, оглянувшись, озабоченно понизил голос: - А кто ловил-то?..
– Да все кому не лень!
Оба двинулись в одну сторону, еле умещаясь вдвоем на узко протоптанной тропке. Кудыку разбирало любопытство.
– Как же ты их обморочил-то?
– А я дома не ночевал, - беспечно ответил Докука.
– Где ж ты был?
Красавец ухмыльнулся.
– Так тебе все и скажи…
– Да-а… - с некоторой завистью протянул Кудыка.
– Верно говорят: в чужую жену бес ложку меда кладет… Но, кабы не суматоха вчерашняя, ох, брат, туго бы тебе пришлось…
– Что за суматоха?
– не понял Докука.
Кудыка даже остановился.
– Так ты что? Ничего еще не знаешь?
– Да я же только проснулся, - пояснил тот.
– Ну ты прямо как боярин спишь… - только и смог вымолвить Кудыка.
– Чуть конец света не проспал!.. Солнышко-то! На полдня, почитай, запоздало! А поднялось - смотрим: мать честная! Опять четное!..
Докука недоверчиво запрокинул голову и прищурился. Однако днем пятен на солнышке не разглядишь.
– Ладно врать-то… - буркнул он сердито.
– Да чтоб мне печкой подавиться!
– поклялся в запальчивости Кудыка.
– А не веришь - давай людей спросим!..
Людей поблизости было двое. У ворот кружала стояли и орали друг на друга Плоскыня и Шумок. Глоткой Шумок был посильнее, зато в руках у Плоскыни имелся кол, которым он вот уже несколько раз на Шумка замахивался.
– Волхвы позорные!
– надседался Шумок, привычно пригибаясь в ожидании дрекольного тресновения.
– Посох взял, оберегов на себя навешал - вот и волхв!.. О чем ни спроси - ничего не знает! Ты ему дело, а он про козу белу!..
– Ты волхвов не замай!..
– беспомощно тараща глаза, сипел Плоскыня, успевший сорвать в неравной сваре голос. На левой щеке красовались четыре глубокие запекшиеся царапины.
– Ими наше ремесло стоит! Кому мы из дерева идольцев режем?.. Кто солнышку жертвы приносит? Много мы от них зла видели? Одно добро!..
– Вот-вот! Только о своем добре и печетесь!
– поддел Шумок.
Тут подошли Кудыка с Докукой.
– Добро, добро, а ноги кривы, - лениво обронил Докука, с насмешкой глядя на Шумка.