После нас - хоть потом

Лукина Любовь Александровна

Те берендеи, что проснулись раньше всех и хватились жен, заслышав общий крик, опомнились, закрутили головами. Остановился, как в лоб поленом озадаченный, боярин Блуд Чадович, не дойдя каких-нибудь двух переплевов [15] до ветхой Докукиной избушки. Тоже, видать, сообразил, что племянница-то в терем вернется, а вот солнышко…

Стужа стояла такая, что зубы смерзались. Вспомнилось даже присловье: «Лешие, чай, озябли, не ровен час греться придут». Присловье, понятно, шутейное: в лесу дровец куда больше, чем в слободе, -

и все же Кудыке почудилось и не однажды в свете съежившихся на холоде огней, что метнулась за сугроб косматая серая тень. Лешие-то, как известно, шастают в вывороченных наизнанку шубах. Обычай у них такой…

Ужаснувшиеся берендеи сбивались в толпы, кричали наперебой и все порывались идти кого-то бить, только вот никак не могли решить, кого.

–  Пустили погорельцев?
– надрывался некто и сам не слишком отличавшийся от выходца из Черной Сумеречи - дыры сплошь да заплатки.
– А они вон ворожат, воду в ложке замораживают, порчу наводят!.. Что? Не так?.. Мы-то солнышко Ярилом зовем! А они что Ярилом зовут? Сказать стыдно! Кляп мужской… Да как же ему, солнышку, то есть, добросиянному, не обидеться?..

–  Берендеи!
– не дослышав, о ком речь, бухнул кто-то, как в колокол.
– Потопим всех греков в Вытекле!..

–  Я те потоплю!
– зычно прикрикнул подоспевший с дружиною боярин Блуд Чадович.
– С греков пошлина в казну идет!..

–  А им, толстопузым, мошна дороже солнышка!
– прозвенел в ответ молодой дерзкий голос.

Запахло смутой. Храбры нахмурились, сдвинулись поплотнее вокруг боярина, подергали на всякий случай сабельки в ножнах - вдруг примерзли? Трепетали огоньки в скляницах греческих ламп, трещали запрещенные смоляные светочи. До смуты, однако, не дошло.

–  Да чего гадать? Волхвов спросить надобно!
– сообразил вдруг Кудыка.

–  Вер-рна! Тащи сюда волхвов! Мы их, понимаешь, кормим-поим, а у них вон и солнышко не встает!..

–  Ну ты с волхвами-то… побережней!..

–  А чего их теперь беречь? Солнышка-то так и так нетути!.. Проспали солнышко!..

Заполошно взвыла какая-то баба, а за ней и все прочие.

–  Тихо!
– орал, продираясь сквозь толпу на дырявых локтях, Шумок, прозванный так давно и неспроста.
– Ти-ха!.. Виноватых ищете? Сами виноватые!.. Солнышку от вас жертвы надо, а вы что ему жертвуете? Чурки резные?..

Толпа ухнула нутром, заворчала угрожающе.

–  Ну ты полегче, насчет чурок-то!.. За чурки, знаешь…

–  Берендеи! Да что ж это? Идольцев резных чурками зовет!..

–  На чертоплешину [16] давно не нарывался?

–  Да погоди, может, что дельное скажет!..

Шумок полез на плотный сугроб, то и дело проваливаясь, ища места повыше и покрепче.

–  Куколок-берендеек режете?
– зловеще спросил он, утвердясь.
– А что они означают, куколки-то? Берендейки-то!

–  Берендеек и означают, - сердито ответили из толпы.

–  Вот!
– закричал Шумок, заслоняя звезды

воздетыми над головой мохнатыми рукавицами.
– Вот она, жадность-то людская! В прежние времена для солнышка берендейку выбирали, и не абы какую, а самую что ни на есть молодую, пригожую!..

–  Да это когда было?

–  Да когда бы ни было!.. А теперь? Что ж оно, солнышко-то, слепое? Идола деревянного от живого человека не отличит? И ладно бы хоть в рост в берендейский резали, как раньше, а то ведь совсем уже стыд потеряли - режут куколок с локоток!..

В запальчивости Шумок отрубил на правой руке размер куколки, и толпа взревела от обиды. Очень уж оскорбительным вышло у него это движение.

–  Да отшелушить его на обе корки!..

–  Вот из-за таких-то и солнышко вставать не хочет!..

–  Боярин, чего смотришь? За виски да в тиски!..

Блуд Чадович стоял в раздумье, уперев бороду в грудь, отчего и вовсе стал похож на зубра. Ежели, конечно, сбоку смотреть.

–  Ты… - начал он, бросив на Шумка из-под тяжелой боярской брови недобрый взгляд, и толпа стихла.
– Ты давай не петляй. Прямо говори: куда клонишь-то?..

Шумок приосанился, огляделся. Шеенка - тонкая, сам сморчок сморчком, весь вывихнутый, изломанный. А горло, не иначе, луженое…

–  Человеческой жертвы хочет солнышко!
– объявил он ликующе.

Толпа оторопело моргала заиндевелыми ресницами. Ойкнул девичий голос.

–  Вот тебя и принесем сейчас, - кровожадно пообещала Шумку богатырского сложения баба, и все неуверенно взгоготнули. Потом вдруг задумались, переглянулись и, приподняв смоляные светочи, пристально всмотрелись в Шумка.

–  Эй! Вы что это?..
– Он попятился и тут же провалился в сугроб по пояс.
– Нашли берендейку!.. Кто ж мужиков-то в жертву приносит?..

Нет, в жертву, конечно, Шумка приносить бы не стали, а вот потоптать, как водится, потоптали бы. Спасло чудо. На мохнатые снежные крыши с замороженным над трубами дымом лег внезапно нежный розовый отсвет. Шумно выдохнув по клубу пара, повернулись к востоку. Там, над обозначившейся вдруг зубчатой синеватой цепью Кудыкиных гор уже разгоралось алое зарево, а через несколько мгновений явилось, взмыло в небо долгожданное солнышко.

Все так и ахнули. А приглядевшись - охнули. По алому шару бродило, то появляясь, то исчезая, темное пятнышко. Хотите верьте, хотите нет, а только солнышко восходило четное. Второй день подряд.

Глава 2.

Утро ясное

За ночь выстыли не только горенки. Неслыханный мороз сковал округу. Разве что на границе с Черной Сумеречью случалась накануне весны такая стужа. Зеркальная Вытекла опушилась туманом, лес на том берегу стоял белый, косматый. Уносящееся ввысь солнышко плясало от холода, а плавающее по нему темное пятно было отчетливым, как никогда.