После бури
Шрифт:
Мысли закружились водоворотом, Рут уже не контролировала свое сознание. В конце концов ее вырвало прямо на пол. Она помнила, что один из полицейских, молодой человек, верно почуявший неладное, положил прохладную ладонь ей на лоб, дал воды и прошептал: «Может, придешь завтра, когда тебе будет полегче, и попробуешь объяснить все еще раз? Слишком уж все запутано. Но может, нам удастся разобраться завтра, когда ты чуть… успокоишься?»
Рут не помнила, как выходила из отделения. И как ехала домой. Единственное, что она запомнила, это слова папы, когда они поворачивали на их улицу: «Ты только имей в виду, этот
В полицию Рут больше не ходила. Молодой полицейский в отделении ждал ее. Возможно, потом он клял себя, что ничего не сделал. А может, сумел это вытеснить. Такие, как он, просто пытаются делать свою работу. Все они говорят, что просто следуют закону. Только законы написаны не ради таких девочек, как Рут. Они написаны против них.
Шли недели. На людях Рут старалась быть как можно незаметнее. Оставаясь одна, она расцарапывала себе руки. Как ни странно, ее мать была с ней добрее, чем обычно, как будто любовь – это взятка: если дочь согласится не болтать про эти глупости, может, у них снова будет идеальная семья? Словно она когда-то у них была. Отец с ней почти не разговаривал, только как-то раз сказал: «Будем надеяться, полиция не станет звонить этому мальчику. Ведь он может подать на нас в суд. Как мы расплатимся?»
Будь у них родственники, Рут отправили бы к ним, как Беатрис, но родители порвали со всеми родными, когда подались в религию. Теперь они были заложниками друг друга. По ночам Родри продолжал присылать ей сообщения. Вскоре он стал писать о том, как уютно им было в их «домике», – так он теперь называл сарай в лесу, и Рут начала понимать, что он выдумал целую параллельную вселенную, где все, что случилось, было историей любви. Однажды вечером она увидела его на улице возле своего дома. В другой раз он проехал на мотоцикле мимо ее школы. Ей начали приходить сообщения с анонимных адресов в социальных сетях о том, что она «маленькая самодовольная шлюшка, которая возомнила о себе невесть что». Она знала, конечно, что это он, но как она могла это доказать? Кто бы ей поверил?
Через несколько месяцев по школе распространился слух о том, что Кевин сделал с Маей. Или, вернее, о том, что Мая сделала с Кевином. Рут услышала об этом в столовой, все обсуждали это. Маю Рут не знала, та была на несколько лет ее младше. Но после той вечеринки девочка заявила на Кевина в полицию, и Кевина из-за этого сняли с решающего хоккейного матча. Все просто взбесились.
Рут глаза поднять боялась – так ей было страшно, что кто-нибудь по ее виду догадается, что пережила она сама. Она столько раз прокручивала в голове обвинения во лжи, которые предъявляли ей полицейские и родители, что уже сама почти поверила, что они правы. Может, все не так страшно? Может, она сама виновата?
Ночью она читала комментарии в Сети про Маю. Что она шлюха. Что она все придумала. Что хорошо бы ее кто-нибудь прикончил.
Той
100
Стаканчики с соком
Было субботнее утро. Мира уехала в офис, просто посидеть и посмотреть в окно, и чуть не до смерти перепугалась, когда из приемной ее вдруг окликнул голос Маи. Когда она выбежала, дочь раздраженно проворчала:
– Ну и хоромы, неужели поменьше офиса не нашлось? Да у вас тут можно рок-концерты устраивать!
Мира неуклюже бросилась Мае на шею, счастливая, что та именно сегодня огорошила ее и выставила идиоткой, но дочь только рассердилась на эти нежности, потому что чуть не выронила корзину для пикника. Ана привезла ее на машине, чтобы помочь доставить термос с кофе и круассаны от Петера, а главное, крошечные стаканчики для апельсинового сока. Мая сидела на полу, скрестив ноги, как в детстве, когда Мира соглашалась устроить пикник прямо дома, поскольку терзалась, что слишком много работает, а Мая прекрасно знала, как этим воспользоваться.
– После выходных поеду домой. Ну… то есть… обратно в школу, – сказала Мая, злясь на себя, что сказала «домой».
Но Мира понимающе улыбнулась:
– Тебе очень не хочется?
Мая жалобно кивнула – как можно позволить себе только при маме:
– Да. Чувство поганое. Я типа все мосты сожгла, когда уезжала. Но надо все-таки вернуться и сражаться дальше. Наверное, Беньи прав: когда я счастлива, мои песни хуже.
– Бедная ты моя, ужасно, что тебе приходится так тяжко, – прошептала Мира.
– Это нормально, мама. Так и должно быть – трудно, – улыбнувшись, ответила Мая.
– Знаю, знаю, но я… я хочу, чтобы ты всегда была счастлива!
– Не волнуйся.
– Я твоя мать, хочу и волнуюсь!
Мая улыбнулась – непонятно было, то ли она сейчас отпустит какую-нибудь шуточку, то ли расплачется.
– Мне очень жаль, что то, что Кевин сделал со мной, так подкосило вас с папой.
Теперь уже Мира чуть не заплакала:
– Милая, ну что ты, вовсе нет…
Мая кивнула – такая взрослая и сильная, такая честная и уязвимая:
– Нет, мама. Любовь – это как донорство. Ты, папа и Лео отдали мне частички своего сердца, легких, скелета, чтобы помочь залатать мою боль. А теперь сами едва держитесь на ногах, едва дышите. Я так часто думаю об этом, о девочках, у которых ничего этого нет. Я чувствую, что смогла пережить это только благодаря вам. Как же справляются все те, у кого нет такой мамы, как ты?
Попробуйте не разрыдаться, услышав такое от дочери.
Просто попробуйте.
101
Могилы
Зазубами слышал все. И все помнил. На той вечеринке, когда Рут кричала «нет» и умоляла Родри остановиться, он стоял под дверью спальни, но не ворвался внутрь. Перед тем как все это произошло, Родри предложил Зазубами поучаствовать. «Ты чё, соглашайся! Поделим ее!» – ликовал он, но Зазубами в панике замотал головой. По его глазам было видно, что он хотел бы сбежать оттуда. Взгляд Родри на секунду почернел, он впился пальцами в его глотку и прошипел: «Стой тут и сторожи. Если сбежишь, убью».