После бури

Бакман Фредрик

Каждые выходные они проводили в своей церкви, битком набитой другими семьями, такими же непохожими на всех, как семья Рут. Семьями, где было столько же правил, столько же запретов, где с детьми говорили только о страхе Божьем и никогда – о любви. Однажды Рут крикнула матери: «Вы говорите, что мы должны служить Господу, но это все равно что быть рабами!» У матери тогда случился очередной истерический припадок; даже много лет спустя Рут не могла сказать наверняка, настоящие ли они или мать притворялась. Однако Рут не раскаялась, только ругала себя за то, что огорчила Маттео.

Она ушла из дому, хлопнув дверью, но в тот же вечер вернулась. Бежать ей пока было не к кому. В школе она

ни с кем не дружила, все девочки там были идеальными куколками, идеально одетыми, с идеальными родителями и идеальной жизнью. Они шушукались у Рут за спиной: «сектантка», «семейка фриков». В конце концов это стало обыденностью и больше не причиняло боли. Рут хорошо научилась держаться в тени, не высовываться и мечтала лишь о том, как перетерпеть школу и дожить до восемнадцати, когда можно будет уехать куда подальше и выбрать себе другую жизнь. Во всяком случае, она думала так, пока не встретила свою первую подругу. С того дня все переменилось. По иронии судьбы они познакомились в церкви. В Хед приехала новая семья, они пришли в церковь, и их дочь оказалась ровесницей Рут. Звали ее Беатрис. Они сразу сблизились. Обе ненавидели запреты и правила, обе чувствовали себя пришельцами с другой планеты. При первой возможности Рут стала ездить на автобусе в Хед, и, когда родителей Беатрис не было дома, они вместе слушали музыку, красились и смотрели запретное кино. Это время стало лучшим в жизни Рут. Таких друзей, как в подростковом возрасте, у нас не будет никогда. Даже если мы сохраним их на всю жизнь. То, что было тогда, не повторится.

Когда им исполнилось шестнадцать, их позвали на вечеринку в Хеде. Они пили и курили, как все остальные подростки, и Рут впервые почувствовала себя почти что нормальной. Она даже поцеловалась с одним мальчиком, потом оказалась на диване в темной комнате, где он попытался овладеть ею, но не справился со своим инструментом. Рут нервно засмеялась, и он рассвирепел. Выскочил из комнаты и убежал домой. На следующий день Беатрис сказала ей, что он разболтал на всю школу, что переспал с ней и что в постели она отстой. Так Рут узнала, что правда для мальчиков ничего не стоит. Слух о том, что она была на вечеринке в Хеде, дошел и до школы в Бьорнстаде, и какое-то время идеальные бьорнстадские девочки не могли толком решить, как ее называть: «хедской сучкой» или «сектантской подстилкой». На семнадцатилетие Беатрис подарила ей классные наушники, чтобы Рут не слышала одноклассниц. Вечером они пили в лесу самогон, и Беатрис счастливо прошелестела ей в ухо: «Черт, какой кайф быть пьяной! Ой-ой-ой, как я сейчас пописаю! Как верблюд!» Рут захохотала так, что повалилась на землю. Таких друзей, как Беатрис, у нее никогда больше не будет. Таких друзей просто не бывает.

На другой день, когда Рут возвращалась из школы, пришла эсэмэска, написанная в такой панике, что кровь застыла у нее в жилах: «Родители нашли мой тайник!!! Они позвонили твоим!!!!!!» Последний отрезок до дома Рут бежала, но было поздно. Мать всю комнату вверх дном перевернула и нашла все. Стринги, сигареты, противозачаточные таблетки – что страшнее в глазах матери, Рут не знала. Но у Беатрис было еще хуже, потому что отец нашел ее телефон и все сообщения от мальчиков. Не прошло и недели, как Беатрис уехала из Хеда, ее отправили к родственнице в еще более крошечный город почти за тысячу километров оттуда. Их родители действительно долбанутые сектанты, подумала Рут, девочки в школе правы.

* * *

Идея, как всегда, принадлежала Родри. «Поехали на мопеде в Бьорнстад! Найдем там пару телок! Ты знал, что все бьорнстадские сучки хотят парней из Хеда? Это потому, что у бьорнстадских парней такие маленькие члены. Это генетическое!»

Зазубами

ехать не хотел, но и отказывать тоже. Не хотел огорчать друга, когда у него такое хорошее настроение. Поэтому они надели свои красные куртки, чтобы девчонки сразу увидели, что они из Хеда, и поехали. Никаких девчонок они, конечно, не нашли, было слишком холодно, поэтому они просто остановились на обочине в лесу около озера. Родри пил пиво и рассказывал, про что читал. В то время он интересовался религией. Он все говорил, говорил, и позже Зазубами подумает, что самое страшное в Родри – его интеллект. Что, несмотря на свой ум, он окажется в состоянии совершить то страшное, что ему скоро предстоит совершить.

Было поздно, вместе с темнотой пришел резкий холод, и они уже собирались повернуть назад, когда Зазубами взглянул на озеро и увидел на льду ребенка. Тот даже не стоял, а лежал, распластавшись в панике, чтобы распределить давление на лед. У берега собрались дети постарше и выкрикивали издевательские угрозы. Зазубами побежал к мальчику, Родри сперва не понял зачем, но потом сообразил и увидел свой шанс стать героем.

– ВЫ ЧТО ТВОРИТЕ, УРОДЫ? – заорал он, и когда дети на берегу убежали, он хотел пуститься следом и прибить их, но Зазубами остановил его и указал на мальчика на льду.

Это Родри придумал снять куртки и свитера и связать их в веревку. Зазубами был полегче, поэтому он подполз к мальчику как можно ближе, кинул конец, и они вытащили Маттео в безопасное место. От холода и страха у него зуб на зуб не попадал, но им удалось все же узнать его имя и где он живет. Зазубами поехал на его велосипеде, а Родри, усадив мальчика сзади, медленно покатил следом на своем мопеде.

Дома была только сестра Маттео. Она выбежала на улицу и так крепко обняла брата, что чуть не задушила его. А потом от всего сердца поблагодарила мальчиков в красных куртках.

– Рут! – представилась она, протянув руку.

– Родри, – улыбнувшись, ответил Родри.

Через три года Рут умрет в другой стране, за много тысяч километров оттуда. Он там никогда не бывал. Но это он окажется виноват в ее смерти.

98

Камни

В каждом городе есть странные названия, о происхождении которых уже никто не помнит. Бьорнстадские Низина и Холм, районы, прозванные так, вероятно, в силу их топографии, в какой-то момент стали так официально именоваться на табличках и указателях. Никто уже и не помнил, как так вышло. И кто их так прозвал.

В субботу рано утром в дверь дома, где жила семья Андерсон, постучали. Громко, но не агрессивно. Сжатая в кулак рука, коснувшаяся деревянной поверхности, принадлежала человеку поверженному, человеку, который почти победил, но еще имел гордость стоять на пороге с высоко поднятой головой.

Петер открыл дверь, и на главного редактора дохнуло ароматом свежих круассанов. В руках она держала картонную коробку и удивилась запаху не меньше, чем Петер ее появлению.

– Здравствуйте… я… – начал Петер.

Они не были знакомы, но он, конечно же, знал, кто она. Не настолько их лес велик.

– Хочу вам это оставить, – бесцеремонно сказала главный редактор, пихнув коробкой его в грудь.

Коробка была легче, чем он ожидал. Он заглянул в отверстие в крышке и увидел внутри бумаги.

– Что это…

Она медленно вдохнула, чтобы не закричать:

– У вас хорошие друзья, Петер. Могущественные. Я ненавижу коррупцию в этих богом забытых дырах, но, выходит, теперь я тоже к ней причастна. Ричард Тео просил меня отдать вам все это как доказательство того, что мы не будем ничего о вас писать. Тут все, что мы накопали на вас и на «Бьорнстад-Хоккей».