Порезы

Лаймон Ричард Карл

Раздались быстрые шаги. Дверь открылась.

– О, мистер Брайант! Как здорово, что вы заехали. Правда, боюсь, что немного рановато.

– Я не смог выдумать хорошего предлога, чтобы уйти с работы пораньше, поэтому решил взять целый выходной.

Она прижалась лицом к его груди.

– Извини, я не знала. Я тоже могла бы позвонить в школу и сказать, что приболела, и тогда мы провели бы вместе весь день. Разве это не было бы прекрасно?

Он почувствовал, как эта потеря прошлась по нему острой болью.

– Такая мысль приходила мне в

голову, - сказал он, - но я подумал, что ты, возможно, постесняешься отпрашиваться с работы.

– Боже, нет. Я делаю так по нескольку раз в год, независимо от того, в самом ли деле болею или нет. Я воспринимаю это как награду за свою преданность и тяжкий труд. Кроме того, учителя, работающие на подмену тоже должны чем-то питаться.

– Почему бы тогда нам не выбрать день на следующей неделе и обоим прикинуться больными?

– Ты осмелишься на такое?

– Да, я прекрасно понимаю, что это настоящий рецидив. Но все будет в порядке. Сегодня я отпросился с работы впервые за последние шесть месяцев.

– Ну что-ж, в таком случае как насчет вторника?

– А почему не понедельника?
– Спросил Лестер.

– Болезнь в понедельник может вызвать слишком много подозрений.

– Ну ладно, вторник, так вторник.
– Он поцеловал ее в шею. Мягкий аромат духов взволновал его.

– Хочешь чего-нибудь выпить?
– Спросила она.

– Почему нет?

– Действительно. Подожди, я быстренько приготовлю порцию маргариты.

– Отлично. А разве ты пьешь не мартини?

– Уверена, что и маргарита вполне придется мне по душе.
– С ленивой, довольной улыбкой, она обняла его, и они снова поцеловались.
– Вернусь через несколько мгновений.

– Окей. Да, и не заморачивайся с тем, чтобы солить края моего бокала, ладно? Это слишком проблематично, да и соль я не особо люблю.

– Как скажешь. Тогда, может быть попробуем придумать этому коктейлю какое-нибудь другое название?

– Думаешь? Ну что-ж, давай попробуем.

– Увы, все уже давно придумано. Ничего нового не открывается под лучами солнца, мистер Брайант.

– А мы?

– Мы - это что-то новое?
– Она нахмурилась, словно задумавшись о чем-то глобальном.
– Конечно же, друг для друга мы являемся чем-то новым, верно?

– Новым и лучшим, - сказал Лестер.

– Наверное, так и есть, - сказала она и прошла на кухню.

Ожидая ее возвращения, Лестер бродил по гостиной. Он посмотрел в камин. На его решетке лежали три расколотых полена и пачка бумаги для розжига, словно ожидающие холодной ночи, когда их смогут растопить. Из под находящегося под ними пепла торчал смятый окурок. На фильтре розовели следы губной помады.

– Надеюсь, тебе нравится Камамбер, - сказала Эмили Жан, вернувшаяся с кухни с подносом сыра и крекеров. Так же на нем стояли и две порции маргариты.

– О, это просто здорово. Главное - успеть отправить его в рот, не почувствовав запах.

– Не почувствовав его запаха, ты лишишь себя части удовольствия.
– Она поставила поднос на стол

перед диваном.
– Присаживайся.

Он сел, и Эмили Жан присоединилась к нему, обняв и сжав ладонью плечо.

– Как ты думаешь, будет ли тост сейчас к месту?

– Думаю, что да, - сказал Лестер.

– Тогда за всех, кто храбр сердцем и влюблен.

Они чокнулись и выпили.

– Прекрасный тост, - сказал Лестер.

Эмили Жан улыбнулась:

– Просто для него существует прекрасный повод.

– Что-то вроде "как вам это нравится", - сказал он, потягивая свой напиток.

– Точно.

– Или "все хорошо, что хорошо кончается".

– Меня не особо волнуют потайные смыслы этого тоста, - сказала Эмили Жан.
– Это может показаться тебе немного пессимистичным, но я считаю, что ничего не кончается хорошо.

Лестер почувствовал, как его желудок сжался. Он сделал большой глоток и глубоко вздохнул.

– Это просто ужасный взгляд на вещи.

– Возможно и так. Но, признаться, я немного боюсь. Обычно все и всегда начинается довольно ярко и многообещающе. Как первый снегопад в году. Ты жил когда-нибудь там, где идет снег?

– Я вырос в Чикаго.

– Тогда тебе это известно. Снежинки падают с неба, такие белые и прекрасные... они тают на твоих ресницах, покрывают газоны, крыши домов и автомобилей. Это так красиво. А потом люди схватывают сердечные приступы, раскапывая его лопатами, или погибают в авариях, врезаясь в деревья на скользкой дороге. Да и после того, как снег пролежит несколько дней на земле, он становится серым и уродливым.

– Но если ты смахнешь самую верхушку, - сказал Лестер, - внизу он по-прежнему останется белым. Таким-же, как и в первый день.

– Какая красивая мысль. И знаешь что? Ты совершенно прав!
– Она посмотрела на него, словно восторгаясь такой проницательностью.
– Однажды я сама в этом убедилась. Это было несколько лет назад. Во время пешего похода в Сьерру. Кажется, стоял август. Поздний август или самое начало сентября. Во всяком случае, это был конец лета, и первый снег еще не выпадал, но я случайно обнаружила серый и грязный сугробик. Он сохранился с самой зимы, прячась от солнца под небольшим навесом. Я смахнула с него ногой старую, грязную корку. Находящийся под ней снег был таким белым и чистым, что едва не ослепил меня. Я зачерпнула его в ладонь и попробовала на вкус. Откусила кусочек. Его вкус и скрип на зубах до сих пор стоят в моей памяти. Ты когда-нибудь ел снег?

– Много раз, - сказал он.
– Но только в детстве.

Она печально покачала головой.

– В детстве мы делали множество удивительных вещей. Помню, как лежа в траве, я рассматривала облака, ассоциируя их с различными фигурами. А ты так делал?

– Конечно.

– Чаще всего мне попадались овцы и бородатые мужчины.

Лестер рассмеялся.

– Я абсолютно серьезно. Я еще я обожала шлепать в галошах по лужам, осыпая все вокруг брызгами.

– Я тоже. И еще бросать в них что-нибудь.