Пора жить
Шрифт:
Автобус, дребезжа, покатился дальше. Катя задремала. Прохладный ветерок залетал в открытое окно, играл с волосами.
Вдруг автобус дернулся и остановился. Она испуганно ухватилась руками за спинку переднего сиденья. Водитель вылез из кабины, открыл капот.
– Все, приехали! Трамблер полетел, – выругавшись, объявил он.
– Что же теперь делать? – с тревогой спросила девушка.
– Отдыхать, – буркнул водитель.
Катя вышла из автобуса. Солнце медленно клонилось к горизонту. Стояло бабье лето, и природа очаровывала своей яркой, но тихой красотой. Она вдруг подумала, что
– Тпру, – натянул вожжи возница.
– Здорово, Петрович!
– Здравствуй, Степан.
– Все-таки застрял? – заметил Степан. Видимо, он знал давние опасения Петровича.
– Застрял, мать его так, – ответил водитель. – Степан! – вдруг встрепенулся он, – выручай, парень! Здесь вот девушка едет в Темный лог. Ты же в ту сторону направляешься. Подбрось, будь другом. А я до кума дойду, здесь недалеко. У него и заночую. До утра все равно никого уже не будет на дороге.
Степан равнодушно пожал плечами.
– Подвезу, чего не подвезти.
– Спасибо, Степа, выручил, – обрадовался шофер. Сам вынес Катину сумку и успокоил ее:
– Вы не бойтесь, девушка, здесь народ не бедовый. Все друг друга знают. Степан вас до места и доставит. Ну, доброго вам пути.
Катя уселась на дно телеги, устланное соломой, свесила ноги. Степан присвистнул, и лошадка пошагала дальше.
Степан поджал под себя одну ногу, вторую свесил с телеги, вполоборота развернулся к девушке.
– В Темный лог к кому едешь?
Катя замешкалась с ответом. Ей было непривычно такое обращение чужого человека.
– Что тыкаю сразу, не обижайся, – понял ее молчание Степан. – Я постарше тебя буду, да и на вы у нас здесь никто не разговаривает. Сядь поудобнее, ноги, небось, уже натерла о край.
Ногам действительно было неудобно. Катя села поближе к вознице. Густая шевелюра черных с проседью волос и борода закрывали его лицо, но глаза были молодыми.
«Если и постарше, как он говорит, то ненамного», – подумала девушка, бросив быстрый взгляд на своего попутчика.
– К Марине Ильиничне еду, – наконец ответила она.
– Я так и подумал. Только нет ее. В Ольховке сейчас, потом на станцию поедет.
– Как же так?! – ахнула Катя. – Как же мне теперь быть? А позвонить ей возможно?
– Телефон у них там только в конторе есть, на коммутаторе. А сотовый она не уважает и принципиально не использует, – он чуть помолчал и предложил: – А чего, как быть-то? Я ее сам отвозил и домой в воскресенье обратно привезу. Она тебя раньше следующей недели не ждала, вот и уехала. Живи до воскресенья у меня, у речки. За грибами сходишь, в этот год их в лесу много. Молоком тебя напою. Коровы у меня нет, правда, но коза моя, Лукерья, хорошее молоко дает, жирное. Глядишь, и поправишься. Тощая ты больно.
Катя не отвечала, соображая, в какую нелепую ситуацию попала.
– Спасибо вам, но это, наверное, неудобно, – наконец ответила она.
– Неудобно другое бывает, – усмехнулся он.
– А если хозяйка ваша будет против? – опять возразила ему.
– Некому противиться, один я, – спокойно ответил Степан. – Вот и похозяйничаешь у меня, порядок в доме наведешь.
Девушка совсем растерялась. Но мужчина так спокойно и просто об этом говорил, что Катя, сильно себе удивляясь, вдруг легко согласилась и почти радостно ответила:
– Спасибо вам, Степан. Я, конечно, оплачу проживание.
Степан лишь усмехнулся, свистнул лошадке, и та прибавила шагу.
На широкой лужайке над песчаным обрывом стоял крепкий бревенчатый дом. Большой двор был огражден забором с резными воротами. Внизу, под обрывом, весело перекатываясь по валунам, бурлила небольшая лесная речка, а за подворьем плотной стеной шумела тайга. На опушке, у ворот, мирно щипала травку красивая белая коза, привязанная к колышку. Увидев подъезжающую телегу, она вытянула шею, натянув веревку, требовательно и недовольно замекала.
Катя с удовольствием глядела по сторонам, сознавая в эти минуты большую разницу между шумной и пыльной городской жизнью и лесной – такой спокойной и осмысленной. Степан открыл ворота, увел лошадь под навес и стал распрягать. Девушка с интересом рассматривала хозяйский двор. За воротами продолжала громко мекать Лукерья. Катя подошла к ней. Коза стала обнюхивать и покусывать ей ладони. Не найдя ничего, принялась пихать ее в бок. Катя засмеялась.
– Да ты балованная, – сказала она козе.
Лукерья обиженно мекнула, отвернулась и деловито продолжила щипать траву, не обращая внимания на девушку.
Хозяин с полотенцем в руках по утоптанным ступеням, чуть прихрамывая, спускался к реке прямо со двора.
– Завтра баньку натопим, – сказал он ей, – а сейчас в речке умойся. Утирку на прикладке возьми.
Девушка поднялась на террасу и испуганно вскрикнула; огромная овчарка, не моргая, смотрела на нее.
– Я ведь могла на тебя наступить!
Собака вздохнула, положила голову на лапы и закрыла глаза. А Катя взяла полотенце и села на приступку в ожидании Степана. В вечерней остывающей тишине было слышно, как он плескался и блаженно охал.
– Ваша собака болеет? – спросила она, когда он вернулся.
– Да, почти неделю лежит, не бегает, – отозвался Степан.
– Что же с ним? Нужно, наверное, ветеринару показать.
– Тоскует он, – нехотя ответил. – Иди сполоснись, а я покуда яичницу пожарю.
Он поднялся, держась за перила, сурово окликнул пса:
– Поднимайся, козу загонять за тебя никто не будет.
Собака не спеша выбежала в открытую калитку. Катя с любопытством наблюдала, как пес подошел к колышку, потянул зубами за конец веревки. Коза вместе с веревкой побежала во двор. Собака лениво гавкнула, когда та хотела проскочить мимо калитки, и загнала ее в сарай. Катя засмеялась.