Поп и пришельцы

Хаецкая Елена Владимировна

– Папа устроил меня на заочное. А это еще труднее, чем на дневное.

– Что же не на дневное?

– Говорит, нечего дочери Драговозова околачиваться среди лоботрясов.

– Это он прав, – согласился отец Герман. И спросил: – Бухгалтерия?

– Да, – Девушка вздохнула. – Говорит – чтоб знала, откуда берутся деньги.

– Понятно, – сказал отец Герман.

– А Катю хочет ветеринаром… – продолжала Алина. – Вот письмо для вас. Вы пока читайте, а я подожду.

Письмо было отпечатано на бланке «Кроликов Драговозова» и гласило:

«Многочтимый

отец Герман!

Присылаю к Вам младшего зоотехника усадьбы «Хлопино» Манушкина Бориса Сергеевича для просвещения его в вере и крещении, о чем прошу выдать удостоверяющий документ, для последующего его вступления в брак с моей дочерью Драговозовой Алиной Николаевной.

С уважениемН. Драговозов».

Отец Герман сложил письмо, постучал им по ладони. Боречка смущенно озирался в храме. Деловитая Алина ставила свечи «папиному святому царю», который смотрел на нее улыбчиво и кротко из-под золотистой византийской шапочки.

Пятясь, Боречка случайно толкнул отца Германа – тот выронил письмо. Боречка сказал: «Ой!» и наклонился, чтобы поднять, а потом, не зная, чем еще покрыть смятение, показал пальцем на образ Николая Второго, возле которого хлопотала Алина, и спросил: «А это кто?».

– Значит, ты, Борис, желаешь вступить с Алиной в супружество? – проговорил отец Герман.

Борис покраснел и довольно дерзко ответил:

– А что, нельзя? Ее отец, кстати, не против…

– Идем. – Отец Герман утащил его наружу, под стену храма, где среди высокой жухлой травы аккуратным куличиком, бархатистым от маргариток, выделялась могила предшественника отца Германа. Солнышко грело меланхолично, прощаясь. Они сели на облупленную, скромненькую скамеечку.

– Понимаете, – сказал Боречка, глядя себе под ноги, – мы с ней как-то разговорились… За кого ей пойти? За бизнесмена? А я ее буду любить. Я по натуре подкаблучник. А больше всего ненавижу крутых парней! – добавил он с вызовом и поглядел на отца Германа.

– Вот и хорошо, – сказал отец Герман. – Родители у тебя живы?

– Нет, – хмуро ответил Боречка.

– Расскажи, что ты любишь.

Боречка насупился. Заподозрил подвох. Потом, памятуя наставления Алины не прекословить и ни о чем не переспрашивать, начал перечислять:

– Кошек… тюльпаны… вообще – весну, даже когда еще слякость… электроорган – у меня записи… по телевизору сериалы про космос – «Космические бродяги», «Пираты космоса»…

– Плюшевые занавески любишь? – спросил отец Герман.

Боречка опять покраснел.

– Вообще люблю ковры.

– Так пыль от них?

– Зато тепло, – решительно сказал Борис.

Разговор опять непостижимо переменился:

– У тебя с собой деньги есть?

– Алина, кажется, взяла.

– Нет, купи сам… Погоди, я тебе дам. Спроси у матушки Евангелие, символ веры с объяснением – она покажет. Прочитай их внимательно. Несколько раз прочитай.

Борис откровенно потупился, а отец Герман фыркнул:

– Не привык?

– Я больше

схемы и таблицы… а чтоб художественное – это мне некогда, – сознался Борис.

– Ну, не ври, как-нибудь осилишь. Попроси Алину, пусть вслух тебе почитает. Ей тоже полезно. Книжки тоненькие, до завтра справитесь. Иди. И не уезжайте не простившись – я приготовлю для господина Драговозова письмо.

Борис ушел, крайне озадаченный, а отец Герман вынул из кармана карандаш и на обороте бланка быстро написал:

«Уважаемый Николай Панкратович!

Позвольте прежде всего поблагодарить Вас за доверие. Только что беседовал с будущим супругом Вашей дочери и одобряю ее выбор, как и Вы. Вашу просьбу исполню в субботу. Приглашаю Вас и Вашу семью присутствовать при сем радостном событии, которое состоится в 14 часов в Николаевском храме.

У меня есть к Вам важный разговор. Если Вы не сможете навестить меня сегодня в 18 часов, в 19 я буду у Вас.

Недостойный иерей Герман».

Он вложил письмо в конверт и вернулся в храм, где обнаружил Алину, все еще задумчиво стоящей перед царем Николаем. Все девятнадцать гнезд подсвечника были заняты горящими свечами.

– Передай отцу, – сказал отец Герман, подавая девушке конверт.

Алина взяла письмо, не оборачиваясь, и тихо спросила:

– Правда, он хороший?

– Да, – согласился отец Герман. – Борис очень хороший. У меня к тебе большая просьба, Алина. Не ходи в этом году в лес, ладно? Бог с ними, с грибами и брусникой. И Катя пусть не ходит.

– Это из-за того убийства? – спросила Алина с любопытством.

– Просто обещай. Главное, Кате скажи.

– Хорошо.

Отец Герман видел, что девушка не отнеслась к предостережению серьезно, но не слишком обеспокоился: после сегодняшнего разговора Драговозов сам примет надлежащие меры.

Однако события опередили отца Германа на несколько часов, и Драговозов появился у него во дворе уже в 15, сразу после обеда. С ним были младшая дочь Катя, секретарь – хмурый, молчаливый мужчина средних лет, с одутловатым, что называется «бабьим» лицом, и шофер.

Шофер вообще из джипа не вышел; сквозь лобовое стекло видно было, как он закурил, хмуро созерцая высокий фундамент старой колокольни и фрагмент машуковского садика.

Секретарь выставил из машины сумку, выбрался сам, затем выпустил, открыв дверцу, Драговозова и наконец показалась Катя.

Младшей дочери Драговозова было сейчас двенадцать лет. Она иногда приходила в церковь одна – пообщаться с Богом о каких-то своих секретных девчоночьих делах. За время службы раза два-три выходила и бродила по кладбищу, но к проповеди непременно возвращалась. Отец Герман видел, что ее гложут вопросы. Случалось, она кивала в ответ на какие-то его слова, а бывало хмурилась, жевала губу. Один раз она оставила под образом Казанской Божьей Матери свои золотые сережки с рубинчиками, но ничего не объяснила. Отец Герман тоже ничего спрашивать не стал, просто аккуратно прикрепил эти сережки к верхней части деревянной рамки иконы – получились звездочки.