Полуночное солнце
Шрифт:
Белла с выражением невинного любопытства на лице ждала ответа.
Хотя кожа у неё всегда была бледной, сейчас мне эта белизна как-то не нравилась. Она почти не притронулась к стоящему перед ней обеду. Если я продолжу свои излияния, ей будет необходим буфер для смягчения предстоящего потрясения.
Я поставил условия: — Расскажу, если ты будешь есть.
Почти в ту же секунду она без раздумий сунула равиоли в рот. Эта поспешность разоблачила её фальшивое спокойствие: она жаждала услышать мои откровения с б'oльшим нетерпением, чем хотела показать.
— Выслеживать тебя — задачка ещё та, —
Я говорил всё это, не отрывая внимательного взгляда от её лица. Одно дело — самой строить догадки, совсем другое — получить их подтверждение.
Она застыла с широко раскрытыми глазами. Я стиснул зубы: уж сейчас-то она точно впадёт в панику.
Но она лишь сморгнула, проглотила то, что жевала, и тут же сунула в рот новый равиоли. Белла сгорала от желания услышать продолжение.
— Мне пришлось наблюдать за Джессикой. — Я внимательно следил, какое действие оказывают на неё мои слова. — Но не слишком тщательно: как я уже говорил, только ты могла найти неприятности в Порт Анджелесе. — Я не удержался от того, чтобы не добавить это. Интересно, ей когда-нибудь приходило в голову, что жизнь других людей не так насыщена роковыми случайностями? Или то, что она постоянно оказывалась на грани смерти, не казалось ей чем-то из ряда вон выходящим? А мне с таким нарушением норм ещё не приходило сталкиваться.
— Для начала я не заметил, когда ты пошла гулять сама по себе. Потом, когда я обнаружил, что тебя нет с подругами, то начал искать тебя с книжной лавки — подсказку я увидел в голове Джессики. Ты не зашла внутрь, а почему-то направилась на юг... Я предположил, что в скорости ты повернёшь обратно. Поэтому я просто стал ждать тебя. Иногда я прочёсывал мысли прохожих — кто-то из них мог тебя заметить, и таким образом я бы узнал, где ты. Причин беспокоиться у меня не было... но я чувствовал себя не в своей тарелке... — Это я мягко выразился! При воспоминании об охватившей меня тогда дикой панике, я начал задыхаться. Её аромат обжигал мне горло, огонь разгорелся с удвоенной силой, и я радовался ему, как желанному гостю. Эта боль означала, что Белла жива. До тех пор, пока я горел, она была в безопасности.
— Мне пришлось ездить кругами и слушать, слушать... — Надеюсь, она поймёт правильно, о каком слушании речь. Здесь было от чего запутаться. — Солнце, наконец, село, и я собрался было уже идти на твои поиски пешком. Как вдруг...
Воспоминание, такое живое и яркое, словно я снова пережил то ужасное мгновение, закрутило меня вихрем и повергло в прежнюю убийственную ярость. Неистовая жажда убийства сковала моё тело морозом.
Он должен умереть. Я не смогу существовать, если не убью его. Я намертво сцепил зубы, сосредоточившись на том, чтобы не сорваться из-за стола. Я всё ещё был нужен Белле. Только это и было сейчас важно.
— Вдруг что? — прошептала она, боясь моргнуть.
— Я услышал их мысли, — прорычал я сквозь зубы, — и увидел твоё лицо в его сознании.
Я с огромным трудом сопротивлялся желанию устроить кровавую баню мерзавцу. Для меня не было тайной, где он находился. Его чёрные мысли были как столб отвратительного дыма, загрязняющий ночное небо, и он неотвратимо притягивал
Моё лицо стало теперь уродливой маской чудовища, охотника, убийцы. Чтобы не пугать Беллу, я спрятал его в ладонях. Но и с закрытыми глазами я по-прежнему видел её милое лицо и попытался овладеть собой, сосредоточив на нём все свои чувства и помыслы. Изящные скулы под полупрозрачным покровом её бледной кожи напоминали тонкую стеклянную статуэтку, обтянутую шёлком — они были так же невероятно хрупки и могли разбиться при малейшей неосторожности. Она отчаянно нуждалась в защитнике. И благодаря какой-то извращённой прихоти судьбы на эту роль оказался избран я.
Такая бурная реакция требовала объяснения, причём такого, которое она бы поняла.
— Ты даже не можешь вообразить, насколько трудно мне было просто увезти тебя и оставить их... в живых, — шептал я. — Можно было бы отправить тебя с Джессикой и Анджелой, но я боялся, что если останусь один, то пойду на их поиски, и тогда...
Второй раз за вечер я признавался в желании совершить убийство. По крайней мере, в этот раз его можно было хотя бы оправдать.
Она притихла, а я всеми силами старался совладать с собой. Её сердце билось быстрыми, неровными толчками, но постепенно оно вернулось к прежнему спокойному ритму. Дыхание Беллы тоже стало тихим и ровным.
Я был на грани срыва. Мне нужно доставить её домой прежде, чем я...
Прежде чем что? Пойду и убью его? Она так безотчётно доверилась мне, а я опять стану убийцей? Неужели я не найду способа остановить себя?
Она обещала поделиться своей последней теорией, когда мы будем одни. А я уверен, что хочу этого? Нет, конечно, я сгорал от желания её услышать, но не заплачу ли я слишком высокую цену за своё любопытство? Может, мне лучше не знать, до чего Белла додумалась...
Как бы там ни было, для одного вечера откровений достаточно.
Я испытующе взглянул Белле в лицо. Она прекрасно владела собой, только стала чуть бледнее, чем раньше.
— Готова ехать домой? — спросил я.
— Готова уехать отсюда, — сказала она, тщательно подбирая слова, не довольствуясь простым "да". Что она хотела этим сказать?
Как это мучительно!
Вернулась официантка. Она слышала последнее высказывание Беллы, так как маячила поблизости, с другой стороны перегородки. Фантазия официантки по части того, чем ещё она могла бы меня попотчевать, работала на полную мощность. От некоторых предложений хотелось закатить глаза.
— Всё в порядке? — спросила она меня.
— Пожалуйста, принесите счёт, — ответил я, глядя при этом на Беллу.
У официантки на мгновение перехватило дыхание. Звук моего голоса поверг её в столбняк.
В этот момент меня озарило: услышав, как восприняла мой голос эта чужая, посторонняя женщина, я понял, почему сегодня вечером вызываю всеобщее восхищение, при котором нет места обычно испытываемому людьми страху перед нами.
Это всё из-за Беллы. Изо всех сил пытаясь стать как можно более безопасным для неё, внушить ей доверие, а не страх, пытаясь казаться человеком, я, должно быть, несколько перестарался. Моя врождённая способность внушать ужас куда-то пропала, так что окружающие видели теперь только красоту.