Полукровка

Даниэль Зеа Рэй

— Я чувствую это. Большего сказать не могу.

Учитель остановился возле небольшой двери и достал электронный ключ.

— Я никогда не говорил ей, что у меня он есть. Теперь, я думаю, его можно отдать тебе.

— Спасибо.

— Иди сынок.

Ромери развернулся и пошел прочь.

Дверь перед Урджином распахнулась. Полумрак, маленькая комнатка, небольшая разостланная кровать и она, стоящая перед зашторенным окном спиной к нему.

Урджин остановился в дверях.

— Могу я войти?

— Ты ведь уже воспользовался ключом, почему же сейчас

спрашиваешь?

— Посмотри на меня.

Она не ответила и не повернулась. Дверь за Урджином закрылась, и они оба погрузились в полумрак.

— Когда ты обо всем узнала? Или ты изначально была в курсе?

— Нет, не была.

— Когда же?

— Это пришло ко мне в тот же день, когда я почувствовала, наконец, потоки энергий. Я не призналась тебе, что не просто их ощутила, я их увидела. И потом я их видела, но только в те моменты, когда мне было особенно хорошо рядом с тобой. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Когда мы занимались любовью?

— Да. И эти потоки были голубым и зеленым. Они сливались в пространстве, окрашивая все в красивый бирюзовый цвет, пронизывая нас с тобой. Зеленый — это мой поток. У всех навернийцев потоки зеленые. Тогда же я все и поняла.

— Почему мне не сказала?

— Ты бы отвернулся от меня.

— Ты не могла этого знать наверняка.

— Неужели? И тебе было бы все равно, что твоя жена не наследница, а полукровка? Что какая-то безродная стала причиной всех твоих несчастий? Расстроила твой брак с Клермонт? Поставила тебя в зависимость от обязательств?

— Возможно, я бы вспылил. Но не больше. Я бы не выгнал тебя, не отрекся, и тем более, не бросил бы. Неужели ты этого тогда не поняла?

— Тогда мы едва ли знали друг друга. Ты лучше, чем я, должен знать, что хороший секс не способен спасти отношения, построенные на лжи.

— Но это было нечто большее, чем хороший секс. Не так ли?

— В любом случае, тогда я все для себя решила: если бы Науб подтвердил мои предположения, мы бы с тобой никогда больше не увиделись. Я дала себе слово, но все же нарушила его. Науб рассказал, как меня усыновили, что я родилась со Стефаном в один день, и как Совет Всевидящих остановил войну между Навернией и Олманией за одно простое обещание: я должна была вырасти наследницей. Небольшая плата за жизни миллионов. Мои родители приняли счет и оплатили его. Так я стала той, кто я есть. Дядя и Назефри, которой я все рассказала, убедили меня подождать. Они говорили о том, что это все — игры Совета, и у каждого поступка есть свои причины, а в моем случае — причины должны быть очень вескими. Я хотела во всем разобраться. Узнать, зачем нужно было женить доннарийского Наследника на безродной полукровке.

— Не в этом была основная причина.

— А в чем, по-твоему?

— Ты влюбилась в меня. Ты хотела, чтобы я остался с тобой не по принуждению, а по собственному желанию. Ты хотела, чтобы я принял тебя такой, какая ты есть. Науб наверняка тебе сказал, что если я полюблю тебя, происхождение твое будет волновать меня меньше всего на Свете. Потому ты вернулась и ничего не сказала. Я чувствовал, что

с тобой что-то происходит, но ты замкнулась в себе и не впустила меня. Ты и не беременела поэтому. Боялась, что этим только сделаешь хуже, углубишься еще больше в обман. И поэтому ты рисковала жизнью ради тех полукровок. Ты всегда все делала для этих детей, но потом чувство вины совсем ослепило тебя. Ведь ты была одной из них.

— Ты прав. Я продолжала тянуть время, и, в конце концов, поняла, что погрязла в этом, как в трясине. Когда ты улетел вместе с Камилли, я приняла решение, наконец, оставить тебя в покое. Я собиралась покинуть Доннару на следующий же день, подписав все бракоразводные документы.

— Но почему? Почему, я не понимаю?

— Все просто — ты не любил меня. Тянуть дальше было незачем.

— Если я не сказал тебе об этом, это еще не значит, что не испытывал этого! — сорвался на крик Урджин.

— Но ты не сказал мне!

— А ты не чувствовала? Не понимала? Не видела?

— Ты разбил мне сердце! — прокричала она. — Ты ее любил, боготворил, а я? Ты никогда не смотрел на меня, как на нечто самое важное в твоей жизни. Ты не расцветал на глазах окружающих, когда я заходила в комнату.

— Ты тоже не расцветала! — начал кричать он в ответ. — Ты никогда не говорила мне о любви! Вообще о каких-либо чувствах ко мне. Ты сама призналась, что ненавидела меня, что хотела только одного — отомстить. И после этого я должен был преподнести тебе себя как дар?

— Я не знаю, Урджин. Теперь все это не важно. Если ты не поверил отцу и прилетел сюда, чтобы убедиться в правдивости его слов о моем происхождении, то я уже развеяла все твои сомнения. Больше мы не связаны ничем. Ты, наконец-то, свободен.

— Почему ты убежала от меня на Олмании?

— Зафир сказал, что тебя переполняет гнев. Он ведь обладает даром лицезрения: видит потоки чужой энергии. И тогда, в зале, я смотрела на тебя и понимала, что ты ненавидишь меня. Я чувствовала твой холод, и только от одного этого мне становилось невыносимо больно. Ты бы разорвал меня, повстречайся я на твоем пути. Уничтожил бы.

— И ты сбежала.

— А что мне оставалось?

— Почему возле тебя стоял Зафир? Что он вообще там делал?

— Он гостил на Олмании, когда я прилетела. Я рассказала и ему, и дяде со Стефаном, что произошло. Дядя запретил мне идти на Совет. Однако, я как всегда поступила по-своему. Зафир лишь поддержал меня в трудную минуту.

— Тебя с ним связывали какие-нибудь отношения?

— С кем? С Зафиром? Ты в своем уме? Он мой брат!

— Я видел запись твоего допроса.

Эсту передернуло.

— Отец показал тебе и это? — ее голос оборвался.

— Нет, мне это показала мать. Она наблюдала за вами из соседней комнаты и записала все на камеру.

— Что ж. Не думай, что твой отец или Клермонт сломали меня. Я все решила еще до допроса.

— То есть, сломал тебя я?

— Надломил, Урджин. Сломаюсь я, когда умру.

— И что теперь?

— Ничего, — Эста неопределенно пожала плечами. — Я свободна, ты тоже.