Полночный путь

Лексутов Сергей

Батута тяжко вздохнул, и побрел к воротам Тугаева двора.

Ночевали в избе вповалку. Хоть и просторна была купеческая гостевая изба, да не для такой оравы. За долгие недели ночевок в санях, старшие впервые спали в тепле. Золото и серебро, извлеченное из захоронок в санях, теперь покоилось за надежными стенами под присмотром верных женушек. Даже Батута проспал; проснулись от громкого и напористого стука в дверь. Спавший на шубе рядом с дверью Шарап заполошно вскинулся, нашаривая меч в изголовье. Из-за двери послышался громкий голос:

— Эгей, хорош дрыхнуть! Счастье продрыхнете!

Шарап

распахнул дверь, из холодных сеней, в клубах морозного пара, в горницу шагнул старшина плотничьей артели, оглядел сонное царство, умерил голос, сказал смущенно:

— Простите, ради Христа, запамятовал, что вы с дороги… Сруб привезли, где ставить-то?

В дальнем углу завозился как медведь Батута, прохрипел хриплым со сна голосом:

— Щас покажу, да и мы помогать будем…

Общими усилиями сруб собрали быстро, а к полудню и крышу покрыли. Приняв оплату, старшина артели сказал:

— Мы остальные срубы на месте рубить будем, так что, щас бревен навезем, а завтра с утра приступим и к остальным. Огромные сани, запряженные четверками коней, утянулись в улицу посада.

Батута топтался на крыльце своего нового терема и горестно качал головой:

— Ай-яй, как же теперь без кота? Как же без кота новые хоромы обживать?

Он не сразу обратил внимания на девочку лет десяти, терпеливо стоящую у крыльца. Когда она подошла, Батута не видел, занятый горестными мыслями. Она пропищала тоненьким голоском:

— Дядя Батута, а дядя Батута?..

Батута скосил глаза на нее, спросил недовольно:

— Ты чья?

— А я Тугаева дочка, — бойко ответствовала она.

— Чего тебе?

Она распахнула шубейку, из-под полы выглянула любопытная мордочка, уставилась на Батуту круглыми зелеными глазищами. Батута всплеснул руками, воскликнул:

— Ба-а! Прям как Мышата в котятах!.. — он заторопился, боясь, что девочка передумает, развязал кошель, достал два серебряных дирхема. За Мышату он столько же платил когда-то. Но девочка медлила, наконец, протянула искательно:

— Дядя Батута, а это кошечка… Так что, еще две монетки… Это половецкие денежки, я им цену знаю…

Батута обескуражено протянул:

— Ну-у… Истинно купеческая дочка… — и достал еще две монетки.

Протягивая котенка, девочка торопливо зачастила:

— Дядя Батута, ты не думай, она хоть и молоденькая, а уж все умеет; я сама видела, как она мышек ловит…

Батута осторожно принял в руки мягкое, теплое, упитанное тельце котенка, и впервые с самого отъезда с Киева, под сердцем, казалось, на веке заледеневшем, разлилось тепло. Кошечке было месяцев пять, так что расти и расти еще, может и пропавшего Мышату ростом догонит. Батута знал эту купеческую породу кошек: масти густого соснового дыма, они вырастали ростом, чуть ли не с добрую собаку, и им по силам были не только мыши, но и крыс они давили махом, даже хорьки, если случалось, спасались от них бегством, притом, что мелких кошек частенько и задирали, причиняя немалые убытки их хозяевам смердам. Кошечка обхватила передними лапами рукав полушубка, и доверчиво потерлась щекой о грудь Батуты, он расплылся в умильной улыбке, и заторопился в дверь, говоря:

— Печки еще нет, так что спать нынче

здесь не будем, но ты уж не обессудь, прими хоромы, а печку завтра сложит печник, вот и заживем в тепле…

Открыв дверь, Батута осторожно пустил кошку на порог, она поглядела долгим взором в лицо Батуты, понимающе мурлыкнула, и принялась настороженно вглядываться в звонкую пустоту свежего дома, часто-часто втягивая ноздрями воздух. Наконец, осторожно, на полусогнутых, вошла в терем. Батута шумно выпустил воздух из легких; оказывается, он все это время не дышал, пока кошка вглядывалась и принюхивалась. Кошка крадучись осматривала помещения, а Батута на цыпочках крался за ней. Наконец она уселась посреди горницы, хозяйски оглядывая стены. Осторожно подхватив кошку, Батута сунул ее за пазуху и вышел из терема, у крыльца его уже ждали все младшие дети, и Шарапа со Звягой, и даже немногим их переросшая жена Ярца. Пресекая возможное нытье, Батута цыкнул:

— А ну цыть! Кошка больших денег стоит, а вы затаскаете ее, умучаете. Ей щас спать надо, как малому ребенку… — и размашисто зашагал к гостевой избе купца Тугая.

В воротах его перехватили Шарап со Звягой. Шарап требовательно сказал:

— А ну покаж приобретение…

Батута молча распахнул полушубок, Шарап ухватил кошку, но она вцепилась в Батуту, и взмякнула дурным голосом, Звяга весело захохотал. Батута довольно произнес:

— Видали? Признала…

Шарап отпустил кошку, произнес довольно:

— Добрая животина… И силища, будто у рысенка… Как думаешь, Звяга, ее на три двора хватит? Прорежем лазы в тынах, и пусть рыщет…

Батута пожал плечами, сказал недоуменно:

— А зачем нам тыны, да еще лазы в них прорезать?

Шарап поглядел на него сочувственно, как на больного головой, сказал веско:

— Нельзя никак одним двором; через месяц наши бабы перессорятся, и нас в свару втянут. Дружить можно только через высокий тын. Даже калитки нельзя прорезать меж дворами. Мне еще батя говорил, покойничек, когда мы со Звягой одним двором надумали жить… — прислушавшись, Шарап добавил: — Тащи скорее кошку в избу, возы с бревнами тянутся, разгружать надобно будет…

Плотники не обманули, до вечера навезли огромную груду бревен для теремов, плах для полов, тонких бревешек для сараев, конюшен. А еще, отдельно, привезли толстых осиновых бревен по заказу Батуты на кузню. По обычаю, уже в сумерках, женщины накрыли богатые столы в просторной горнице гостевой избы для артельщиков. Снедью бесплатно снабдил Тугаев управитель. Ели долго, основательно, наломавшись на морозе. Когда довольные артельщики уехали, Звяга, наполняя огромную деревянную кружку медом, весело воскликнул:

— Браты, а жизнь-то, кажись, налаживается?!

Шарап проворчал:

— Погоди радоваться… Вот терема поставим, тынами огородимся, тогда и поглядим, налаживается жизнь, аль нет…

Звяга будто сглазил; на следующий день, далеко за полдень, когда Шарап со Звягой, в одних рубахах распояской, вместе с артельщиками азартно тюкали топорами, на подворье въехал воевода с двумя десятками гридней, а за ними тащились сани, где светилась злорадством до омерзения знакомая рожа. Воевода заорал, горяча коня: