Pollice verso
Шрифт:
А петь надо. "Теперь или никогда!" Надо вот этой арией растопить лед, разогнать набежавшую мглу...
Но звуки выходят какие-то деревянные. Он поет и слышит сам себя как будто издали и не узнает своих кристально-чистых нот среднего регистра... Здесь ему нужно взять si-бемоль, эта нота всегда выходила у него ярко, чисто -- он ведь может взять и do-диез -- и вдруг...
Голос не повинуется ему, слышится какая-то хриплая нота, он невольно вытягивает ее дольше, чем нужно, опять отстает от оркестра, совсем обрывается и прежде чем все-таки подсаженные импресарио клякёры успели дать ему хоть один аплодисмент -- точно свист ветра, пронеслось по всему театру
Он очнулся только уже в номере своей гостиницы, когда сестра, помогая ему снять театральный наряд, робким голосом твердила ему:
– - Ничего, ничего, Пабло! Это все оттого, что ты был болен. Доктор сейчас приедет. Ложись скорее в постель, успокойся, согрейся. Посмотри, как ты вздрагиваешь...
И он повиновался ей, как ребенок; повиновался, как в те времена, когда она, старшая, еще учила его играть на рояле гаммы и повторять за ней: do, re, mi, fa, sol, la, si.
Воспаление обоих легких -- таков был диагноз, который Инес услыхала от доктора в этот же вечер.
Через день доктор добавил:
– - Исход весьма сомнителен.
И действительно, ее брат уже бредил, уже не узнавал ее.
В бреду он порывался встать, начинал петь, но снова падал беспомощно на подушки, кому-то грозил, и затихал.
По временам сознание возвращалось к нему, и тогда он брал сестру за руку и слабым, но настойчивым голосом говорил:
– - Скажи импресарио, что как только я выздоровею, я буду опять петь. Пусть он скажет публике, что я был болен на первом дебюте. Они еще услышат меня... настоящего...
– - Хорошо, Пабло, скажу. Но не лучше ли бросить этот враждебно встретивший тебя город, не лучше ли дебютировать в Севилье?
Она знала, что уже в тот же вечер, когда она увезла больного брата из театра, Бюнеман продолжал его партию со 2-го акта, и с огромным успехом.
– - Никогда!
– - возражал больной.
– - Я хочу здесь, слышишь, здесь. Потом я поеду в Норвегию... в Петербург... в Канаду, в страну холодного климата, холодных сердец... Я хочу славы, настоящей славы! Севилья -- это будет венцом, а прежде я должен показать свою силу над... ледяными горами... над камнями. В Испании мое родовое имя заглушило бы мой театральный псевдоним, а я хочу славы, не подкупленной ни моим происхождением, ни сочувствием моих знакомых, ни моим золотом. Легкого успеха мне не надо. Пусть они встретили меня здесь шиканьем, пусть они видели, как я постыдно, жалкий трус, убежал со сцены... Неужели это было страшнее свиста пуль?.. Ты знаешь, я не боялся даже картечи... Зато, какое удовольствие будет для меня заставить их прийти в восторг, яростно хлопать мне, и прогнать, совсем прогнать Бюнемана... Не правда ли, Инес? А?
– - Да, да, милый...
– - Я не хочу их благосклонности, я возьму у них то что мое, я вырву у них мою славу...
– - Пабло, не волнуйся. Тебе нужен покой.
– - Пошли за импресарио... скажи, что я не хочу им кланяться за аплодисменты, быть благодарным за овации... это должно быть справедливой данью... моя слава...
И
Чрез два дня в одной из местных газет появилось краткое известие, что неудачно дебютировавший певец Монегро скончался от воспаления легких. Другие газеты перепечатали эту заметку
Импресарио явился тотчас же в гостиницу, возложил лавровый венок на гроб, выразил сестре покойного свое искреннее соболезнование, великодушно отказался от сомнительного права взыскивать с покойника неустойку, и уехал. Надежда обойтись в этом сезоне без дорогостоящего Бюнемана была теперь окончательно для него потеряна.
Вслед за ним привез большой лавровый венок и Бюнеману он всегда называл сам себя за кулисами хорошим товарищем, за ним это повторяли и другие, и он не упускал случая поддержать это реноме. Но в магазине, где Бюнеман брал этот венок, другой лавровый венок, еще больше и лучше этого, бросился ему в глаза, и он кстати купил и его -- для себя; теперь этот венок лежал у него в карете. Поклонившись праху умершего соперника, Бюнеман отвез этот другой венок своему ближайшему, "интимному" другу.
И на другой день, в тот самый час, когда погребальная карета, при свете факелов, везла тело Монегро на железную дорогу и уличная толпа, жадная до всяких зрелищ, показывала друг другу пальцами на роскошный гроб и плачущую Инесу -- в этот самый час в оперном театре капельмейстер подал вышедшему петь Бюнеману большой лавровый венок. Громкие рукоплескания всего театра поддержали это подношение: из зрителей каждый был рад, что и он участвует в этой овации, в этом поднесении прославленному популярному певцу кем-то купленного подарка; каждому это доставляло удовольствие и, кстати, ничего не стоило.
IV
Nec difcilem tamen sub illo praesertim
auctoramento habuisset missionem, sed
noluit gladiator vivere.
Quintilianus.
Доктор вернулся домой страшно взволнованный. Он сбросил в передней шинель прямо на пол и быстро прошел к себе.
Заперев на ключ двери и в переднюю, и в залу, доктор порывисто зашагал из угла в угол по мягкому ковру, покрывавшему весь пол его роскошного кабинета.
Чрез несколько минут из залы постучалась к нему жена, предупрежденная прислугой о возвращении барина.
– - Что тебе?
– - сурово спросил доктор, приотворив немного дверь, но не впуская к себе жену.
– - Да что с тобой, Анатолий, зачем ты запираешься?
– - робко проговорила молодая женщина, испуганная видом взъерошенных волос и бледного, осунувшегося лица мужа.
– - Ах, оставь меня, -- раздраженно произнес он.
– - Что операция?
– - Она умерла.
– - Эта барыня?
– - вскрикнула жена доктора.
– - Ну да, ну да! Оставь меня пока...
И он запер дверь и снова зашагал по кабинету.
Докторша подошла к окну в зале, прижалась лбом к холодному стеклу и долго прислушивалась, как за дверями шуршали по ковру шаги ее мужа. Шаги то прерывались, то снова возобновлялись.
Прошло полчаса. Прислуга доложила, что обед подан.
– - Обедайте без меня, -- ответил, не отпирая дверей, доктор, когда жена позвала его.
Она постояла несколько секунд у запертых дверей, и с опущенной головой, тихо пошла в столовую, где ждали ее мать и сестра.