Pollice verso

Тихонов Алексей Алексеевич

Доктор читает и глазам не верит.

Что он тут нагородил! Очевидно Лойола не нашел удобным или нашел менее выгодным писать от себя и избрал себе в лице этого господина апологета. А может быть, это и просто доброволец.

"О, как все они низки, подлы, -- думает доктор, читая письмо.
– - Ведь лжет, в каждой строке, в каждом слове лжет, и понимает, что лжет! Но как ловко прикрылся маской беспристрастия... И так, Лойола прав от начала до конца, а я кругом виноват. Как это для всех вас выгодно, милые, святые жрецы пауки! Но погодите, не торжествуйте! Я еще сумею показать все тайные пружины ваших инсинуаций, я выверну наизнанку ваши души. Посмотрим, как там, за этой лицевой

правдой, окажутся гадкие, мелкие помыслы о рублишке ребятишкам на молочишко".

Это письмо было возражением на то его письмо, которым он ответил фельетонисту. Фельетон носил характер негодующего человека из общества, теперешнее письмо дышало видимым беспристрастием человека науки и очевидца. В нем, с оговорками в нежелании сказать неприятное почтенному коллеге, описывалось, как на консилиуме "мнение большинства было на стороне совсем другого рода операции, чем та, которой подверглась больная; но в виду того, что доктор Z., пользовавший больную, настаивал на той операции, которую он и произвел (и которой приписывается причина смерти), то консультанты волей-неволей согласились с доктором Z., так как он до сих пор, благодаря случайно счастливым операциям, считался некоторым авторитетом, он же пользовал больную, ему же предстояло делать и операцию, роль же всех других при этом была чисто консультативная. Неприличное же поведение доктора Z. в отношении его почтенного прежнего учителя и руководителя, -- говорилось далее в письме, -- можно объяснить только возбужденным состоянием доктора Z., когда при операции стало очевидным, что диагноз его был ошибочен и именно в ту сторону, от которой его предостерегал почтенный его учитель и руководитель, указания которого он на этот раз отверг с излишней самоуверенностью и поспешностью".

Доктор решил, что он напишет сейчас же ответ на это письмо, и притом, не стесняясь резкостью выражений, назовет вещи своими именами.

Жена его вышла к чаю, поцеловала его и взяла газету.

– - Неужели тут есть хоть доля правды, Анатолий?
– - обратилась она к мужу, с негодованием отшвырнув прочитанную газету.

– - Ты веришь?
– - ответил он с саркастической улыбкой и пытливым взглядом смотря в глаза жены.

– - Нисколько, -- сказала жена с недовольным видом, -- но как же смеют они писать с такой уверенностью, если все это ложь.

– - Я тебе рассказывал, как было дело.

– - Я тебе вполне верю, милый, -- более ласково сказала жена, -- но, может быть, нет ли в самом деле ошибки и с твоей стороны? Я, ты знаешь, ничего ведь не понимаю в этих научных терминах и доказательствах, которыми вы обмениваетесь. Я только говорю, не увлекся ли и ты, не ошибаешься ли?

– - С чего ты это взяла? К чему ты это говоришь?
– - раздраженно произнес доктор.

– - Ты прости, милый, не сердись. Я говорю это вовсе не затем, чтоб сказать тебе неприятное.

Она встала, подошла к нему, обняла его одной рукой за плечо и поцеловала в лоб.

Но ласка не тронула его, напротив, возбудила в нем неприязненное чувство. Он любил свою жену -- молодую, красивую, пожалуй, не глупую, ласковую, любящую. Но бывали моменты, когда ему казалось, что между ними есть рознь. У нее был ум, что называется, с практической складкой, ограниченный, застывший в известных формах, и вот эта-то именно особенность ее ума и была ему не по душе и заставляла порой чувствовать какой-то разлад в их отношениях, несмотря на царствовавшее до сих пор видимое согласие. Вот и теперь: он знает эти ласки. Он знает и другие; но вот эта форма обращения, это что-то своеобразное и в тоне голоса, и в объятиях, и в поцелуе, замечалось им всякий раз, когда жене что-нибудь было нужно от него. В душе он давно

окрестил эти одноформенные приемы ласк "вицмундирными". Но, щадя свои хорошие семейные отношения, он никогда не произносил этого названия вслух. Вот и теперь он чувствовал, что ей что-то от него нужно, и чувствовал, что в нем появилось уже какое-то враждебное к ней настроение, противоречие. Он молча допил свой последний глоток чаю, встал и, так же "вицмундирно" поцеловав жену, пошел в кабинет. Но жена пошла на этот раз за ним.

– - Анатолий, голубчик, право, вполне веря тебе и презирая их лживое писанье, я все-таки хотела сказать тебе...

Она немного замялась.

– - Что же ты хотела сказать?
– - нервно, резко спросил ее муж, опускаясь в кресло.

– - Ты бы подумал... не ошибись... нельзя ли это как-нибудь исправить? Это было бы ведь в наших... в твоих интересах...

– - Что исправить?

– - Да твою ссору с Игнатьем Фомичем.

Лицо доктора приняло болезненно-мрачное выражение.

– - Ты не сердись, голубчик, -- продолжала вкрадчивым голосом жена, стараясь лаской взглядов и слов склонить его принять ее мысль, -- ведь я говорю только в наших же интересах. Я знаю, ты такой правдивый, резкий, горячий, неуступчивый...

– - Тебе это кажется прежде нравилось, -- перебил ее с усмешкой доктор.

– - Да, но знаешь, все это хорошо до поры, до времени. А представь, что ты... ну, хоть немного ошибся. Ведь это же все может страшно невыгодно отразиться на нас.... Знаешь, вчера сестра встретилась на улице с Анной Васильевной, и она ей наговорила такую кучу сожалений по поводу всех нас, что Соня вернулась домой сама не своя.

– - Что же она говорила?

– - Да говорила, что это ужасный случай, что все осуждают тебя и за то, что ты дал плюху, и за то, что ты, как они выражаются, зарезал эту больную. Говорят, этот господин -- муж ее -- ездил зачем-то к прокурору...

– - Вот как.

– - Говорят, что ты можешь потерять и практику, и даже место в университете. Лойола, говорят, всех профессоров уже успел вооружить против тебя.

– - Так!.. Что ж ты хочешь, чтоб я сделал?
– - спросил доктор, сдерживая накипавшее раздражение.

– - Да я не знаю, милый. Ты лучше меня понимаешь, как и что нужно сделать. Только я с ужасом думаю, что нас, что тебя ждет теперь... Все эти неприятности... И если в самом деле практика уменьшится?.. Ведь нам и так едва хватало... А как было все пошло прекрасно!.. И неужели в самом деле ты можешь потерять место в университете? Вздор же это? Не может быть!

– - Все может быть, -- сказал он, закуривая папиросу и стараясь казаться спокойным, чтоб подразнить жену.

– - Право, ты это говоришь так равнодушно, как будто тебе все равно, -- обиженно сказала жена и потом, опять впадая в ласкательный тон, заговорила: -- А только ты, голубчик, не горячись больше. Ну, пусть они неправы, пускай ты прав, да ты не будь резок. Ну, уступи им, только бы все уладить по-старому. Пожалуйста, послушай меня, подумай об этом.

– - Хорошо, я подумаю, -- сказал он спокойным тоном.
– - А теперь оставь меня на минуту: мне нужно написать письмо, а потом я поеду с визитами.

– - Ну, вот и отлично, милый. Пожалуйста, ты успокойся и постарайся все уладить.

Она поцеловала его в лоб и вышла.

Он равнодушно посмотрел ей вслед. Это напускное равнодушие являлось у него всегда как высшая форма неприязненного настроения и раздражения.

"Я даже не могу сказать ей: и ты, Брут, потому что она никогда не была моим Брутом", -- подумал доктор.

Он взял лист бумаги, чтоб написать письмо в редакцию в ответ на письмо, помещенное в сегодняшней газете, и задумался.