Полк прорыва
Шрифт:
В солдатской столовой, в комнате, отведенной для офицеров, стояло несколько столиков, за ними располагались лейтенанты, сверхсрочники и те, к кому еще не приехала семья. Все места были заняты, и только за одним столиком никто не сидел.
Шорников сел и стал любоваться тюльпаном в вазочке — розовый, с темными полосками. Склонил голову на упругий зеленый листок.
— За этим столиком не обслуживаем, — проходя мимо с подносом, сказала официантка.
— Извините, я не знал. — Он встал и перешел за другой столик, где уже «отстрелялись» лейтенанты.
По залу прошел шепоток:
— Полковник
Полковник быстрой походкой прошел к столику с тюльпаном, тяжело опустился на стул и сразу ослабил ремень.
— Ух! — и позвал официантку: — Принесите чего-нибудь холодненького.
Видимо, жара извела и его. Гимнастерка на нем была выгоревшая, сапоги с двойными подметками. И сам он как-то по-особенному, очень крепко скроен, бронзовое лицо лоснилось.
«Неужели это Огульчанский? Он же служил в Прикарпатье». Полковник заметил Шорникова, нахмурил брови и улыбнулся:
— Кого я вижу!
Шорников подошел к нему.
— Товарищ полковник, представляюсь по случаю прибытия в ваше распоряжение для прохождения дальнейшей службы.
— Здравствуйте, товарищ подполковник, — подал руку Огульчанский. — И вы пожаловали сюда? Не знаю, радоваться или нет?
— Я тоже не знаю.
— Садитесь, вместе со мной пообедаете. — Он подозвал официантку и сказал: — Этого подполковника вы должны обслуживать лучше, чем меня!
— И за этим столиком?
— Разумеется.
Огульчанский смотрел на него:
— Так-так… Кто бы мог подумать…
— Но и вы ведь служили где-то в курортных местах!
— Да, моя дивизия стояла в чудесном городке. А теперь я вот здесь. — И он перешел на шепот: — Знаменитая Кушка по сравнению с этой дырой — рай! — И опять заговорил нормальным голосом: — Без семьи приехали?
— Без семьи.
— Это уже легче. Года через два у нас, видимо, будет кое-что построено, а пока… Горе одно! Жен здесь приходится удерживать тройными цепями. К тому же еще эта мошка! Слыхали — какая-то пендинка! — укусит, а потом на лице язва открывается. Мужчин тоже кусает, по реже — любит нежный пол! А сегодня у меня чепе случилось — одного офицера змея ужалила. Стал приподнимать бревно, она его за руку. В госпиталь отправили. Рассказывают, что эти твари даже в казармы проникали. В умывальники, где вода… Не раз вспомните свой московский штаб с паркетными полами.
— Но что поделаешь — служба!
— Это верно. Вечерком приходите ко мне, посидим, вспомним гвардию.
— Я мечтал отоспаться.
— Еще успеете. Отоспимся на том свете. Я, брат, давно привык спать по три-четыре часа в сутки. И ничего, как видите, сила не покинула. Климат здесь прескверный. Но для солдата — самый подходящий. Вы не пожалеете, что попали сюда. У меня вы будете себя чувствовать как у Христа за пазухой!
Шорникову сделалось грустно.
Квартира полковника Огульчанского находилась на втором этаже в одном из домиков, которые стояли за казармами. Три просторные комнаты, хорошо обставленные.
— Прежний командир полка, уезжая на повышение, не взял с собой мебель. А она совсем еще новая. Зине здесь нравилось.
— А почему она уехала?
— Она еще вернется.
Огульчанский поставил на стол две бутылки пива:
— Ташкентское!
Открыл банку бычков, нарезал ломтиками пожелтевший сыр.
— У меня такой закон: в гарнизоне не должно
— Но я не знал такого закона, поэтому и захватил с собой бутылку ереванского коньяка.
— Ничего, — смеется Огульчанский. — Не знали так не знали. Командир части наделен правами вносить отдельные изменения в существующие порядки. Попробуем и коньяк! — подмигнул он. — Тогда пиво придется спрятать, чтобы голова не болела. Будем запивать лимонным соком.
Огульчанский был весел и разговорчив до тех пор, пока они не выпили, потом задумался, загрустил. Снял рубашку с погонами, надел пижаму.
— А генералом я, брат, так и не стал! Жена смеется: «Оказалась не по Сеньке шапка».
Шорников только теперь вспомнил, что Огульчанского звали Семеном.
— Но не всем же быть генералами.
— Не всем, это верно. Но у меня были все надежды. Дивизией командовал! И сам Прохоров обещал. А потом вдруг приехал проводить инспекторскую проверку и навалился: и то плохо, и это не так. — Огульчанский растер в пепельнице одну сигарету и сразу же прикурил другую. — А ведь командовать я умею. Не хвастаюсь. И докажу! — он с грохотом положил свой пудовый кулак на стол. — Они еще увидят, кто такой Огульчанский! Я принял наказание как должное. Ошибки признал, пообещал исправиться — все как надо. Три кожи с себя и с других спущу, а докажу! Я любого генерала за пояс заткну!
На следующий день, сразу же после завтрака, полк начал строиться на плацу. Вернее, это был не плац, а просто вытоптанное солдатскими сапогами место за городком, где подразделения обычно занимались строевой подготовкой. Полковник расхаживал у трибуны в новой парадной шинели, в новых ремнях, сапоги сверкали. Только фуражка на голове была старая, выгоревшая, но козырек тоже блестел, будто его смазали ружейным маслом.
Шорников занял свое место во главе колонны. Солдаты еще в шапках: приказ о переходе на летнюю форму одежды начнет действовать только с завтрашнего дня. Шинели у всех после зимы невзрачные, хотя их гладили и штопали, выводили пятна. Рыжие, как верблюжья шкура.
— Противогазы у всех есть? — поинтересовался Огульчанский. — У всех… Кроме моего зама! — И улыбнулся.
Высокий и широкоплечий, плотный, полковник Огульчанский стоял на трибуне, как монумент. За его спиной трубачи полкового оркестра продували трубы. Посыльные не ходили, а бегали. Штабники полкового масштаба разговаривали вполголоса, что-то уточняя, шеренги сами, без команды, подравнивались.
Низенький молодой майор — начальник штаба полка, тоже прибывший сюда недавно после академии, привстал на носках и артистически произнес:
— Полк, рр-рав-няйсь! Сми-ир-р-р-на!
«Где же он отработал так свой голос?»
Полковник выслушал рапорт, подал команду «Вольно» и подошел к микрофону.
— Докажем, братцы, что мы умеем держать ножку! И грудь — колесом! Правильно я говорю?
— Правильно!
— Тогда начнем.
Оркестр рванул марш. Медные трубы звенели живыми голосами. Не может же металл так одухотворенно надрываться и торжествовать.
— Первая рота — прямо, остальные — на-ле-во!
Знаменосцы тронулись, колонны зашевелились. Черная пыль поползла к трибуне, расплываясь, как чернильная клякса на бумаге. Шорникову стало жаль новой парадной шинели полковника. Кто-то запел: