Полк прорыва
Шрифт:
За чаем спросила:
— Вы, Коля, за мной приехали?
— Не знаю даже, как тебе сказать, мама. Жилье теперь у меня есть, можешь поселяться там и жить, сколько тебе вздумается, но я, видимо, на днях уеду.
— Надолго?
— Трудно сказать.
— Куда?
— Я еще сам точно не знаю. Но далеко.
Мать выронила из рук блюдце.
— Ну и обрадовал же ты меня, сынок. Всю войну ждала, теперь снова… Неужели нельзя жить иначе?
— Все не так просто, мама, как нам порой кажется.
— А
— Пока останется.
Мать так и не подняла взора от стола. Наверное, она смутно представляла, что творилось на белом свете. Живут где-то какие-то чужие люди, чего они хотят, трудно сказать, и старым матерям приходится терять надежду на последнее свое счастье — пожить вместе с сыном. Все в жизни не получалось так, как ей бы хотелось, как должно быть. И обижайся она на сына или не обижайся, от этого ничего не изменится.
— Степановна! — постучал кто-то в окно. — Иди к невесте! И гостей своих веди. Ждут.
Шорников думал, что уже все закончилось, но пришлось идти и задержаться там до полуночи.
Ужинали. Ни гармошки, ни танцев. В хате было душно, мужчины вышли во двор покурить.
Васька Баптист еле держался на ногах, глаза его были красными, и говорить он стал не своим голосом — заикался. Голова его потихоньку тряслась.
Появился откуда-то и полицай. Пьяный.
— Вот, как видите, и я пришел. Не для того, чтобы застрелить Баптиста из ржавого ружья. Невозможно человеку быть одному. Особенно когда на душе скребут кошки, — он потер кулаком по груди. — Мне надо выпить.
— Вот так бы и говорил! — Васька пошел в хату, вынес ему стакан водки, наполненный до краев. — На, лакай!
Полицай выпил водку, долго морщился и крутил головой.
— И закуски принести? Соленый огурец?
— Не надо. — Он поднес стакан ко рту и начал им хрустеть. И стоял демонстративно перед всеми, как перед расстрелом.
Никто ему ничего не сказал, он отвернулся и пошел по снегу, не по улице, а напрямик, через огороды, в поле.
— Выживет, — сказал кто-то из мужиков. — У него это не в первый раз.
Васька вызвался отвезти Шорникова и Елену на станцию. После вторых петухов запряг лошадь, подкатил к дому на розвальнях.
— Значит, ты тоже едешь туда, где был мой Ваня. Может, и могилку его увидишь. Тогда напиши, пожалуйста.
— Конечно, напишу, дядя Вася.
Он отнес в вагон их вещи, Шорникова обнял на прощанье, а Елене подал руку.
— За старуху свою не беспокойтесь. Я ей дровец подвезу.
Шорников хотел дать ему на водку, но он отстранил деньги:
— Не обижай, Иваныч! Если мне и захочется выпить, у меня есть свои. Да и не пойдет она теперь в горло мне… Что же это делается на белом свете? И войны нет, а люди гибнут. Будто мало
Он задержался в вагоне, и ему уже на ходу пришлось спрыгивать со ступенек, упал, но тут же поднялся и помахал рукой — все, мол, в порядке, не беспокойтесь.
— Мне его до слез жалко, — сказала Елена. — А сначала он мне показался разбойником из страшных сказок.
Поезд старался набрать скорость. Откуда-то сильно дуло, — может, в каком-нибудь купе было разбито окно. Шорников укутал Елену шинелью.
— Ты не жалеешь, что поехала со мной?
— Нет. Теперь я могу лучше понять тебя. И если ты уедешь, мне одной будет легче.
Елена пригрелась у его плеча и вздремнула. А он смотрел в окно на белые равнины, и казалось, что не поезд, а тройка несет их по заснеженной дороге и не тормоза поскрипывают, а звенят колокольчики чистым-чистым звоном.
Завтра он встретится с дочерью. Оленька впервые увидит Елену — свою новую мать. Как все это произойдет и чем кончится? Наверное, не раз об этом думала и Елена.
Небольшой двор, обнесенный железной оградой, был тих и темен. Расчищенная от снега асфальтированная дорожка привела их к подъезду. Вот и дверь с почтовым ящиком. В ящике лежит какое-то письмо, может, то, что послано было Шорниковым еще из Москвы.
Звонок не работал, на стук тоже долго не отзывались. Потом раздался детский голос:
— Папочка, это ты?
Дальше он плохо соображал. Она бросилась к нему на шею, смеялась и плакала и все повторяла:
— Папочка! Папочка!
— А почему ты подумала, что это я?
— Так я все время тебя ждала. Все время!
— Прости меня, прости!
Она показалась ему и слишком худенькой и бледной.
— А дедушка где?
— Дедушка пошел вас встречать.
— Значит, мы с ним разминулись.
Оленька посмотрела на Елену:
— Что же вы стоите? Проходите.
— Спасибо, родная. — Елена присела, чтобы оказаться с девочкой лицом к лицу, взяла ее на руки: — Большая уже ты какая! Совсем самостоятельная. В Москву хочешь?
Оленька кивнула. И немного погодя спросила:
— Вы теперь будете мне мамой?
— Да, мне бы очень хотелось быть тебе мамой.
Появился и дедушка, он суетился, вздыхал и то и дело пил минеральную воду.
— Решили забрать? Что ж, рано или поздно это должно было случиться. Я понимаю. Хотя мне и не легко отпускать ее. Но что поделаешь…
Всегда, наверное, так: у одних радости, у других печали. А в целом все это почти неразделимо, своеобразное повторение дня и ночи — некогда с мыслями собраться, будто тебя кто-то гонит и гонит. А теперь еще это новое назначение… Но о нем здесь говорить не следует, иначе дедушка совсем расстроится. После они ему обо всем напишут.