Полк прорыва

Осинин Владимир Самсонович

— Сынок… Хочу я у тебя что-то спросить… Что это у тебя, вторая жёнка?

— Нет, мама, просто знакомая. Вместе работаем.

— Приветливая. И красивая. — Помолчала немного и опять спросила: — А почему же она у тебя живет, если вы не обвенчаны?

— Это не моя, а ее квартира.

— Ну и мудрено у тебя все получается! — она начала развязывать веревку, которой был обмотан ее чемодан, достала яйца, сало, курицу, завернутую в полотенце. Он заметил, что сало толстое, — наверное, самый лучший кусок привезла.

— Зачем ты, мама? Оставила бы для себя.

— Хватит и с меня. Такой удачной свиньи у нас

никогда не было. Мало ела, а полнела, как барыня.

Она говорила и говорила про жизнь в далекой, затерявшейся среди болот и лесов деревушке, которую он давно покинул. А он слушал ее и вспоминал тот забытый богом уголок земли, что жил по каким-то своим неписаным законам, и было так много неповторимого, такого, что осталось еще от давно прошедших времен. От станции к Залужью тянулась через леса одна-единственная дорога. Когда, бывало, идешь по ней весной или летом, чибисы вьются над тобой и печально кричат, словно предупреждают о чем-то или умоляют их избавить от этой тоски. Но воздух чистый до синевы, в летние дни он подрагивает, когда прогреется в полдень, особенно в пору цветения ржи. На перелесках цветов всяких — так и хочется повалиться на траву, и разбросить руки, и сказать земле-матушке спасибо за все. Там легко дышится и далеко смотрится. Если подвода едет по дороге, увидишь ее за много верст. Но когда зарядят дожди, грусть-тоска такая, хоть помирай. И потом долго над болотами будут висеть туманы, ни деревень соседних, ни синего леса на горизонте не видно, а дрова в печи не горят, только сипят. И чибисы словно сквозь землю проваливаются.

— Ты меня совсем не слушаешь, сынок.

— Слушаю, мама.

Она долго и с каким-то сожалением смотрит на него:

— И у тебя седина рано появилась, как когда-то у отца… Ты помнишь своего отца?

Как не помнить! Отец умер давно, когда матери не было и сорока. Она выглядела молодо, и за нее сватались вдовцы, но она осталась одинокой — ради детей.

— Знаю я, чего они сватаются. Пропьют корову, а потом живи как хочешь.

Отец Шорникова не был хорошим хозяином: он и выпивал, и с удочкой посидеть любил или сходить в лес за грибами. Поэтому мать сама вела хозяйство.

Отец умел читать и писать, мать ставила крестики, если ей приходилось расписываться. Из сестер Шорникова никто не оканчивал даже начальной школы, шли работать. Мать считала, что и сына не нужно учить, чтобы не отбился далеко от матери. Но потом махнула рукой: босяк, мол, пусть учится. Из техникума он стал высылать ей часть своей стипендии, а сам жил на приработки — пилил дрова с ребятами, разгружал вагоны с углем на станции, случалось — и негашеную известь, после чего сильно першило в горле. Мать была довольна, начинала жалеть, что дочки не учились. А потом война. Пришли немцы и съели ее корову, двух младших дочерей угнали на работы в Германию. После войны старшие дочери бросили деревню и уехали на юг, на шахты, — осталась одна.

— Что же не спросишь, сынок, как мне живется?

— Я и так знаю, мама.

Она заплакала.

— Все говорят: вырастила сына, вывела в люди, а какое тебе счастье от этого? Он там чуть ли не в хоромах царских живет, а ты зимой хворост на своих плечах из лесу таскаешь. Испокон ведь веков считалось, где сын, там и его матка. Разве бы я тебе помешала? Хозяйство бы ваше вела.

— Мама, да у меня все хозяйство —

вот эта шинель на мне да дорожный чемодан — и все! И за всю свою службу не имел еще ни одной квартиры.

Она только тяжело вздохнула.

Посидели, поговорили, потом Шорников и Елена уехали на работу, а гостью оставили дома.

Елена объяснила, где для нее обед, но она так и не дотронулась ни до чего до вечера. К ужину Николай принес бутылку «Столичной» — красное вино в деревне называли бурдой, и мать его не пила.

— Я тут у вас целый день просидела как в тюрьме.

— А вы бы на улицу вышли, погуляли, — сказала Елена.

— Боялась, что дверь захлопнется, не войду потом. Да и заблужусь. Тут у вас все двери одинаковы…

Она пила и не пьянела. Она была уже в том возрасте, до которого если уж дожил человек, то становится твердым, ничто его не берет.

Раньше мать любила петь. Особенно на жнивье. И такие песни, за которые отец поругивал ее. И сейчас глаза ее блестели, но, видимо, она стеснялась, ждала приглашения.

— Может, споем, мама?

— Споем. — Она взглянула на Елену: как, мол, отнесется к этому хозяйка?

— Очень прошу вас! — сказала Елена. — Не стесняйтесь.

Мать подперла рукой подбородок, склонила седую голову, покрытую черной косынкой, и запела:

В том саду, при долине, Громко пел соловей. А я, мальчик, на чужбине, Далеко от людей… Позабыт-позаброшен…

Он начал ей подпевать, и по ее лицу покатились слезы, она вытирала их белым ситцевым платком, который мяла в сухих корявых пальцах.

Ой, помру я, помру я, Похоронят меня, И никто не узнает, Где могилка моя.

— Мама!

Но она уже не слушала его. Она решила обязательно пропеть до конца эту песню, которую чаще всего пели за столом его деды и прадеды.

Ой, никто не узнает И никто не придет. Только раннею весною Соловей пропоет.

Елена сидела молча. Она чего-то испугалась — видимо, для нее это все было слишком ново и ошеломляло.

— Я еще никогда не слышала, чтобы люди так изливали душу в песне, — сказала она. — Наверное, вам правда горько живется.

— Было и горше, доченька!

Он налил в стаканы еще водки, но мать отстранила свой:

— Не хочу, сынок. Не пошло что-то, колом в горле стало.

Он задумался.

— Что ты загрустил, Коля?

— Да так.

— Хотела я тебе один свой сон рассказать. Вздремнула днем на диване, и приснился.

— Ну, расскажи.

— Так вот… Зашла будто я в какие-то дремучие болота и провалилась, стало меня засасывать. Я кричу, зову на помощь, а никто не откликается, никто мне рученьки не подаст. А кругом все начало гореть… К чему бы это?

— К морозу, наверное.

— Может, и к морозу. А тебе страшные сны снятся, сынок?

— Снятся.