Полёты на метле
Шрифт:
Санька проснулся к полудню. Но суровый Стас применил мой рецепт, и Санька снова уснул. Спи, дитя мое, о, спи, поэт. Сон лечит все, он маленькая смерть, умри, Санечка, ведь ты воскреснешь, я знаю, что делаю, я знаю, я отвечаю за все...
Все закончилось наконец, и разъехались по своим градам и весям гвардейцы литературы первого областного призыва. Я помахала вслед белым платочком, промокнула слезы и, прихватив завязанную на бантик папочку с подборкой произведений участников семинара, явилась прелестным осенним утречком в издательство.
А в издательстве в кресле заведующего литературной редакцией сидел боров. Натуральный такой себе боров, жирный, розовый,
– Ах, здравствуйте, здравствуйте, чудная погода, какая осень стоит, знаете ли, а у нас тут семинар случился, и вот вам двадцать авторских листов исключительно талантливого текста.
– Мгм...
– Понимаете ли, наш город, с его замечательными литературными традициями, климат у нас опять же прекрасный, южный ветер и прибой, тени великих бродят под кипарисами, молодые достойны своих великих предшественников, и опять же обком комсомола.
– Мгм...
– Поверьте мне, я в Москве училась, кое что в своем деле понимаю, сборник отличный, ребята мировые, поэзия - экстра, проза - люкс, надо издавать.
– Мгм.
Идиот, что ли?
Ан, нет.
– Это все, конечно, очень хорошо, а что вы делаете сегодня вечером?
А сегодня вечером я ужинаю с тобой, козел позорный!
Ну и не подвела меня смекалка.
Вечер. Звезды горохом на черном бархате. Ресторан на перевале, двадцать километров от города. Еще бы! Здесь ужинают те, кому в городе с очередными дамами появляться невместно.
"Лава-анда, горная лава-анда..."
И на мне - коричневое шелковое платье, жемчуга и теплое золото. Эх, Сабаневский не видит... И со мною - жирный козел, который уже дергается, потому что этот танец я танцую с нервным смуглым мальчиком, у которого в распахнутом вороте рубашки виднеется "рябчик" - десантная тельняшка.
Кто ты, мальчик? Почему так сохнут твои яркие губы, каменно твердеют мускулы плеча под моей рукой, и неверные твои глаза бегут от моего взора? Кто ты, что так боишься подойти, сдернуть скатерть со стола, чтобы брызнул фарфор и хрусталь, чтобы козел этот умылся томатным соусом с шашлыка, чтобы вынес ты меня за порог кабака, отвечая за поступок свой всей мощью мужской руки, взгляда, слова, дела?
"Лава-анда, го-орная лава-анда..."
А за дальним столиком сидит над бокалом трезвой колючей минеральной воды московский мэтр, известный критик, светило современной литературы... И если дело дойдет до дела, то не мальчик в "рябчике", а седой элегантный москвич будет мне защитой. Это я понимаю четко.
Настолько, что при разъезде быстренько, сбежав в дамский туалет, создаю себе двойника.
И двойник - а ничего себе блондинка в шелке и жемчугах!
– отбывает с издательским козлом, куда он скажет. Я вижу, как мальчик кусает губы и курит в фойе, как московский гость ловит случайную машину, как гаснут огни в поселке...
А елы-палы! Полночь, и луна, и южное пустынное шоссе, разлапистые тени грабов на асфальте, запах зноя и ковылей с близкой яйлы. Редкие машины шарахаются от меня. Еще бы - по ночному шоссе бредет, зыбко качаясь на высоких каблуках, женщина в длинном вечернем платье.
Ну и какого черта? Я запираюсь в своей мансарде, отключаю телефон и залегаю в горячую ванну. Все! Меня нет! Все уволены! Как вы мне надоели...
Буду лежать в душистой пене "Бадузана", буду есть манную кашу, таскать гантели по утрам, буду беречь свою нервную систему. И неправда это все, и нету на свете никаких таких поэтов, и литературы вообще не существует,
Отчаянный лом в мою дверь. Кто-то бьется всем телом, вопя истошно:
– Ольга! Оля-а! Проснись! Оля-а!
Я не знаю, как шапка Мономаха, но доля региональной маргариты безусловно тяжела. Налепив на мокрое тело махровую простыню, я тащусь отпирать.
Влетает Кешка, глаза безумные:
– Вот ты тут спишь, а там Дар повесился!..
Ну это же надо знать Дара, чтобы понять - вешаться никто даже близко не собирался. Но я, перепугавшись, влезаю в джинсы, "молния" визжит, захватывая кожу - трусики забыла надеть, кретинка! А во дворе фырчит желтый Кешкин мотоцикл, и ремешок не застегивается, как нужно - нет дырочки по моему овалу лица. Ветер ночной автострады мгновенно сбивает температуру, так что к дому Дара я прибываю почти в нормальном состоянии. А на пороге сидит совершенно спокойная Женщина Рыжее Лето. Инна Инина. Она-то здесь откуда взялась?! Впрочем, - мне сейчас аж совсем не до нее, я колочу в дверь обеими руками и ору:
– Дар! Дар, открой, это я, Ольга!
Молчание.
Глухой, мертвый голос Инны:
– Он на чердаке заперся.
– Ч-то? Заперся и повесился?
– Кто повесился?
– Да Дар же, х-хосподи...
– Да никто не вешался...
И тогда по наружной лестнице бегом на чердак:
– Дар! Да-арка! Открой!..
Молчание.
– Кешка! Сюда! Раз-два, взяли!. Дубинушка, ухнем!
Мы высаживаем хлипкую чердачную дверь.
Балки, бумажный хлам, паутина, зыбкий свет из слухового окна. Зыбкий свет из слухового окна, бумажный хлам, паутина, балки.
И сломанный черный человечек - Дар... Закинута голова, и на черемуховых губах - чахлая пена, чумной чернотой чеканено чело, чуткие ноздри, раздуты в чаянии чуда, но "черт побери, черт побери..."
В правой руке Дара - хрустящая упаковка от снотворного, в левой стакан с недопитым хересом. Ах, золотое вино Массандры...
Мы стоим над бездыханным телом, еще не понимая, что тело это - Дар, покинувший нас, добровольно ушедший от нас.
А во дворе надсадно воет сирена "Скорой помощи". Люди в белых халатах оттирают нас с Кошкой от тела Дара, хватают его, волокут, всаживают в него шприц с желтой дрянью, пишут бумажки, укладывают свободную от души оболочку человека на носилки и увозят под победно-тревожный клич сирены. "Скорую" вызвала Инна Инина, и говорить мне с нею не о чем.
Санька все спит, но уже у себя. Стас все так же бдительно сидит над ним. В клинике откачивают Дара, прикалывая блудную его душу к хилому телу кривыми иглами капельниц.
А у меня звонит телефон, и в трубке булькает медовый голос заведующего редакцией. Он рассыпается в комплиментах, благодарит за прекрасно проведенный вечер, выражает надежду на до-олгую теперь дружбу. И еще что-то такое странное говорит: "Никогда... первый раз в жизни..."
Ладно, это все лирика, это мимо ушей. А вот что стоит внимания: в Доме литераторов соберутся сегодня местные мэтры, и он хотел бы познакомить меня с ними. Надо соглашаться - они влиятельны здесь, эти лауреаты и дипломанты конкурсов, объявленных совхозом "Маяк" или рыбодобывающим объединением "Мертвое море". У них тут все схвачено, мне с ними еще встречаться и встречаться... Да и просто любопытно поглядеть на человека, зарезавшего сборник стихов Дара, на деятеля, гневно написавшего поверх названия сатирической пьесы Лешего наимудрый приговор: "Этот автор не любит свою советскую родину!" Все они будут.