Полет лебедя
Шрифт:
— Тогда ты сделаешь это, — сказала она, надеясь, что ее голос звучит убедительно.
Ханс Кристиан был удовлетворен.
— Конечно, сделаю! Мой маленький водевиль «Любовь на Николаевой башне» имел успех, но Моль-бек все равно продолжает отвергать все, что я предлагаю! «Ламмермурская невеста» и «Ворон» были признаны только потому, что, как он сказал, я списал из у Скотта и По. Он узколобый, жестокий, завистливый человек! Но я напишу такую прекрасную пьесу, что даже ему придется признать, как он ошибался.
Прежний юный Ханс вернулся назад. Ханс Кристиан,
— Ты не должен переутомлять себя, Ханс Кристиан. Есть предел физическим силам, даже твоим.
— Я здоров и силен после итальянского солнца. Я не боюсь работы!
— В таком случае ты задержишься в Копенгагене на некоторое время? — спросила она задумчиво, когда он садился в кресло.
— Да, надолго. Я найду для жилья более удобное место, чем моя мансарда. Прежде чем я снова покину Данию, ты уже успеешь устать от моей компании.
Генриетта посмотрела на огонь и сказала:
— Дания — это наш дом.
Он наклонился вперед, зажав длинные руки между коленями.
— Твой дом — это мой дом, Гетти. Я надеюсь, что ты никогда не прогонишь меня. С тех пор как умерла моя мать, у меня не осталось никаких уз, связывающих меня с кем-либо. Нет никого в мире, кто любит меня. Моя семья умерла вместе с матерью. Это такое странное чувство знать, что ты совсем один на свете.
— Но ты не один, Ханс! Ты никогда не будешь один до тех пор, пока у меня и моего отца есть дом. Ты мне столь же дорог, как мои братья. — Слова были произнесены так тихо, что он едва ли их слышал.
— Что бы я делал без тебя, Гетти? Твое сердце как собор, куда каждый может прийти за отдыхом и пониманием. Когда я был в Италии, я часто думал о тебе. Я представлял тебя сидящей здесь и знал, что, если бы у меня были крылья, как у аиста, я бы полетел к тебе и нашел бы тебя здесь у камина, где ты так часто успокаивала меня. Это самое лучшее в тебе. Всегда знаешь, что тебя можно найти дома возле камина.
— Я всегда буду здесь, — прошептала она. Но Ханс не слышал ее слов. Он и не был настроен слушать. Эта мысль, возможно, была важна только для самой Гетти.
— Ты знаешь, я написал небольшую сказку о нашей танцовщице и ее солдате, — сказал Ханс с его обычной резкостью. — Я включу ее в свой новый том сказок.
— А я-то думала, что ты забыл о них.
— Забыть о них? Нет, Гетти. Солдат прошел со мной через все войны! Он моя самая большая ценность и мой самый лучший друг! Если бы ты только знала, какие приключения ему пришлось пережить в моей истории. Он сражался с огромной водяной крысой, которая очень похожа на Мольбека.
Генриетта рассмеялась.
— А на кого похожа танцовщица?
— На себя саму и на тебя. Она очень похожа на тебя.
Девушка покраснела. Конечно же, она сама спросила. Последняя история, которую он ей приносил, была о принцессе, которая провела ночь на горошине и с утра была вся покрыта синяками.
За окнами раздался шелест серых крыльев.
— Мои голуби! — воскликнула Гетти, вскакивая с места. — Я кормлю их каждый
Окно выходило на запад, и в комнату ворвался ветер, принеся с собой песок. Ханс быстро высыпал крошки и захлопнул окно.
— Есть что-то знакомое в этом ветре, — сказал он. — Он отделяет нас от остального мира.
Сердце Гетти пронзила тревога, и она поспешила назад к очагу. Ханс пошел за ней и удобно устроился в большом кресле. Когда он откинулся на спинку, то посмотрел прямо в глаза Гетти.
— Разве это не странный факт? — задумчиво спросил он.
— Что ты имеешь в виду, Ханс Кристиан?
— Твои глаза. Я всегда думал, что они синие. Теперь я понимаю, что ошибался. Они карие, мягкие карие глаза. Почему-то раньше мне казалось, что такие глаза только у Элси.
Взгляд Гетти встретился со своим собственным отражением в зеркале над камином. Сегодня ее глаза были особенно синими из-за голубизны ее платья. Она рассмеялась и села на стул возле камина. Ханс Кристиан начал долгое повествование о своем путешествии по Италии. Без сомнения, его рассказ слушался с большим интересом, так как Ханс был признанным рассказчиком, но его слушательница думала совсем о другом. Она размышляла над странной особенностью воображения Андерсена. Если девушка была умна и красива, то он считал, что у нее карие глаза, а у всех остальных синие, несмотря на тот цвет, который даровал им Бог. Гетти улыбнулась.
Ханс Кристиан прервался на середине предложения.
— Но ведь бедный старик умер, Гетти! Что в этом смешного?
Генриетта заставила себя сделать серьезное лицо.
— Наверное, я вспомнила начало истории. Продолжай, пожалуйста, Ханс. Что произошло дальше?
Рассказчик продолжил. Гетти смотрела на огонь и думала о чем-то своем.
— О, нет, — сказала Печаль, — он сам ушел из мира раньше своего срока. Он еще не настолько окреп духовно, чтобы овладеть теми сокровищами, которыми должен был владеть по самому своему предназначению. Но я окажу ему благодеяние!
С этими словами она стащила с него калоши. Смертный сон прервался, и человек с обновленными силами вернулся к жизни.
«Калоши счастья»
Наконец-то пьеса появилась перед судьями. При мысли об этом Ханс Кристиан содрогался. А думал он об этом с минуты пробуждения до позднего вечера, когда забывался беспокойным сном. Совет директоров рассматривал ее две недели. Что с ними такое? Почему они не могут наконец-то принять решение и положить конец его мрачным подозрениям? Для Ханса Кристиана не имело значения ни то, что в тридцать три года он был автором трех популярных романов, ни то, что еще более известным его сделали написанные им сказки. Он находился в состоянии ужасного нервного напряжения, словно семнадцатилетний мальчик, ожидающий признания, не имея ничего за спиной. Директора не должны оскорблять его подобным образом, заставляя ждать и мучиться, как какого-нибудь школьника. Он просто не мог этого вынести.