Полет лебедя

Хаббард Маргарет Энн

По лицу Ханса Кристиана скользнула болезненная улыбка. В тот же момент он подумал, приходилось ли другим королевским стипендиатам подвергаться унижению из-за своей грамматики. Но он ничего не сказал. Он посчитал, что молчание будет самым лучшим способом обращения с этим самозваным критиком, которому так не терпелось высказать горькую правду и уберечь его от порочной хвальбы.

— У меня нет поэтического дара, — неожиданно вставил священник. — Но я старше вас и знаю, что нужно публике. Я надеялся на подобную возможность. Я хотел бы обсудить

кое-что более тщательно.

С этими словами он открыл книгу на одной из длинных поэм и стал читать ее медленно строчка за строчкой: он ставил запятые не в том месте, а построение предложений могло довести до слез кого угодно. А глаголы? Ханс просто потерял дар речи, не зная, что возразить столь необыкновенному критику.

Группа заинтересованных мужчин и дам присоединилась послушать. Поначалу это казалось забавным, но к концу чтения не осталось ни одного человека, который бы не считал, что к Андерсену относятся несправедливо. Дамы что-то шептали. Мужчины бросали гневные взгляды. Но никто не осмеливался перебить священника.

— Посмотрите вот сюда! Вы написали слово «собака» с маленькой буквы, когда здесь определенно требуется заглавная. Как вы можете терпеть в себе такое безразличие к грамматике? — воскликнул критик, нетерпеливо откладывая книгу.

Ханс посчитал, что не стоило объяснять, что ошибка была допущена печатником. Вместо этого он сухо улыбнулся и произнес:

— Но это была всего лишь очень маленькая собака, герр. Я не думаю, что к ней стоит обращаться с большой «С»!

Раздался одобрительный шепот. Священник вновь взглянул на страницу.

— Я верю, что это все. Я надеюсь, вы понимаете, Андерсен, что я сделал это только исходя из желания помочь вам. Молодое поколение нужно исправлять и поощрять, и я с большим желанием внесу в это свою лепту, — и он приготовился закрыть книгу.

Маленькая девочка, прислонившаяся к ручке кресла, которая все это время внимательно слушала каждое слово, быстро положила руку на книжку.

— Простите, герр, но вы не закончили. Есть маленькое слово, которое вы пропустили. Это слово — «и». Скажите нам, что вы думаете о нем?

По кругу прошла волна веселья. Даже в глазах Ханса Кристиана появилось что-то похожее на блеск. Господин, к которому был обращен вопрос, прокашлялся и беспомощно обвел присутствующих взглядом. Но никто не помог ему. Он прекрасно понимал, что это был непреднамеренный упрек.

— Ну, это слово использовано вполне правильно, я уверен. Думаю, это все. Всего доброго, Андерсен!

Священник попытался уйти с выражением непринужденности на лице, насколько это было возможно при сложившихся обстоятельствах. Отец маленькой девочки, стараясь скрыть свою улыбку, увел ее прочь. Под прикрытием всеобщего замешательства, Андерсену удалось ускользнуть, но не незамеченным. В темном холле его нагнала Генриетта.

— Не обращай внимания на то, что они говорят, Ханс. Скоро все закончится. Ты напишешь что-ни-будь такое великое, что они не осмелятся тебя критиковать. И тогда ты сможешь

оглянуться назад и рассмеяться!

В этот момент Ханс Кристиан был слишком далек от веселья, чтобы ответить. Он всего лишь кивнул, и Гетти, пожав плечами, вернулась к остальным. Возможно, резкий совет Эдварда будет для него сейчас намного лучше, чем ее сострадание.

Двое молодых мужчин с твердыми намерениями объясниться направились в кабинет. Они закрыли дверь и сели друг напротив друга. Эдвард не потрудился зажечь свечу. Он подбросил несколько поленьев в огонь, и по комнате распространился теплый мягкий свет.

Ханс упал в кресло и закрыл глаза. Эдвард не смотрел на него. Он знал, каким бледным и худым стал Андерсен за эти несколько недель. Тот запас сил и психической энергии, что дал ему летний отдых в Ютландии, Ханс Кристиан растратил в мучительных личных переживаниях об утраченной Элсбет и напряженной работе над книгой. Эдвард поставил одну ногу на решетку камина и наклонился, наблюдая за огнем.

— Тебе нужна перемена, Ханс, — задумчиво произнес он. — Мы с отцом обсудили эту проблему и решили, что тебе не следует дольше оставаться в Дании.

— У меня нет денег, — ответил Ханс, не открывая глаз.

— Ты должен позволить мне опубликовать «Фантазии». Это глупо хранить рукопись в ящике, заставлять пылиться, в то время как она сможет принести тебе некоторые средства, достаточные для сносного проживания.

Фигура Ханса Кристиана слегка шевельнулась в кресле.

— Как ты можешь заставлять меня опубликовать эту книгу, когда ты уверен, что она не такая хорошая, как «Путешествие»? Неужели ты не понимаешь, что скажут критики?

Эдвард пожал плечами.

— Какое это имеет значение? Ты должен жить на те средства, которые способен получить. У тебя еще не так много заслуг перед отечеством, чтобы просить короля установить тебе пенсию.

— Но разве ты не считаешь, что книга слабая? — упрямо настаивал Ханс.

— Плохая она или хорошая, но она будет хорошо продаваться благодаря популярности твоей предыдущей книги.

Ханс вздохнул и закрыл глаза. Намного проще было разговорить камень, чем вытянуть похвалу из Эдварда.

— Я никогда не буду больше писать. Мое чувство радости от творчества уничтожено. Мой ум болен, а тело устало. Я всегда работал лишь ради одной цели, всеобщего одобрения, но теперь и она испарилась. Мои ранние амбиции превратились в дурацкие мечты. Мне больше не к чему стремиться.

Эдвард окинул своего друга таким взглядом, что если бы последний увидел его выражение, то подлетел бы к нему, охваченный радостью. Но его слова были далеки от всего, напоминающего нежность.

— Почему бы тебе не поехать в Германию? Там ты избежишь холодной зимы и длительной непогожей весны. Познакомишься с новыми людьми. Твои первые стихи были переведены на немецкий, и, несомненно, в Германии ты встретишь теплый прием и Тика и Шамиссо. Неужели тебе не хочется увидеть Гамбург или Любек и горы Гарца.