Полет лебедя
Шрифт:
— Ты думаешь, что ты влюблен, — настойчиво повторила девушка. — Но ты еще не знаешь разницы между любовью и увлечением. Возможно, когда-нибудь ты это поймешь. Но сейчас ты принимаешь блеск фольги за сияние золота. Ты пытаешься переложить все свои мысли на бумагу. Ты позволяешь этому фальшивому вдохновению заставить писать тебя то, о чем ты пожалеешь в будущем.
— Гетти, ни ты, никто другой не может говорить со мной так! — прервал ее Ханс Кристиан. Его лицо побагровело от еле сдерживаемой ярости.
Но Генриетта сложила руки на груди и продолжила,
— Ты хорошо заявил о себе в литературном мире. Твоя книга «Путешествие пешком» стала обещанием будущего. Все критики согласились с этим. Неужели ты не понимаешь, что твоя следующая книга должна выполнить это обещание? Она должна быть хорошей, иначе они разорвут тебя на части!
— Значит, ты считаешь, что «Фантазии и эскизы» недостойные последователи «Путешествия»?!
Ханс Кристиан нагнулся к ней, схватившись руками за подставку для вышивания так сильно, что его пальцы побелели. Генриетта вскочила на ноги, ее глаза метали молнии.
— Ты пожалеешь о том, если они когда-нибудь будут опубликованы! Твои фантазии представляют собой лишь глупые извилины больного любовью воображения. А эскизы всего лишь бессмысленные пустые изложения событий за городом, которых ты никогда не видел.
— Я видел Ютландию!
— Ты видел Орхус, да и то только сквозь туман! Ты пишешь о западном побережье, используя все трюки своего ремесла, чтобы заставить читателя подумать, что ты великий путешественник и наблюдатель! Это дешево и просто недостойно давать возможность читателю познакомиться с подобными воображениями, когда он вправе ожидать чего-то лучшего!
— Генриетта, я никогда не прощу тебе того, что ты сейчас сказала! Никогда! — злобно прошептал Ханс Кристиан и начал собирать разбросанные листки.
Но Гетти опередила его. Как маленькая фурия она схватила листки и повернулась к нему лицом.
— Мне все равно, простишь ты меня или нет! Но однажды ты будешь благодарен мне за то, что я сейчас сделаю. Я сожгу эти ужасные излияния в своем камине листок за листком, и с каждой пепелинкой, вылетающей из трубы, будет нестись моя молитва, чтобы никогда в жизни ты больше не нанес подобного оскорбления хорошему вкусу!
Она пошла в сторону дома, но ужас придал ногам Ханса Кристиана невиданную скорость. Как яростное животное, чьему детенышу угрожает опасность, он бросился за ней и преградил дорогу.
— Отдай мне это! — закричал Ханс Кристиан, грубо схватив ее за руку. Он отнял у нее страницы и засунул внутрь пиджака, боясь, что она снова может их отнять. Они стояли лицом к лицу и с яростью и ненавистью смотрели друг другу в глаза.
— Дурак! — выдохнула Генриетта и убежала, а Ханс Кристиан так и остался стоять на месте ссоры.
— Она еще называет меня дураком, — наконец пробормотал он сам себе под нос через плотно сжатые зубы. Затем он побежал прочь из сада, вниз по улице по направлению к мансарде, которая все еще была его домом.
— Ты несешь золото, а я яйца, — сказала аист мама. — Но ты-то принесешь его только
— Довольно и собственного сознания, женушка, — сказал аист отец.
— Ну, его не повесишь себе на шею. Оно тебе ни корма, ни попутного ветра не даст! — ответила аистиха.
«Дочь болотного царя»
Прошло две недели, а от Генриетты не было ни слова. Ханс Кристиан беспокойно ходил взад-вперед по комнате. Хозяйка с любопытством посмотрела наверх и подумала, как долго еще смогут вынести такую нагрузку протертые места в ее ковре. Затем Ханс вышел из дома и пошел бродить вдоль канала, но это не помогло ему избавиться от грустных мыслей. Он был почти уверен, что ни за что на свете не хочет оказаться в том месте на набережной, где много лет назад он впервые встретил Генриетту. Он был сильно зол на нее. Почему она решила разорвать их отношения именно в это время, когда он был влюблен и написал почти половину новой книги? Разве она не знает, что ему нужен кто-то, с кем бы он мог обсуждать свои самые потаенные чувства, что только она одна обладала способностью понимать их и отбирать наиболее ценные идеи от незначительных.
Что характерно, ему совершенно не пришла в голову мысль, почему он был влюблен в одну девушку и так глубоко ранен разрывом с другой, что даже не мог писать.
В конце концов, под предлогом консультации по грамматике он пришел в дом Коллина и открыл Эдварду свое сердце.
— Наконец-то я влюбился, — произнес он, пристально глядя на потолок, на котором игра света создавала причудливые образы. Кабинет был уютным и теплым, и вся атмосфера навеивала мысли об откровенных разговорах.
— Я видел много хорошеньких лиц, но никогда не встречал такого прекрасного, как у нее. У нее огромные карие глаза и…
Эдвард беспокойно заерзал. Он считал, что сердечные дела не терпели обсуждений.
— Ты еще не можешь жениться. У тебя нет денег, — практично заявил он и вернулся назад к рукописи, которую правил. — Вот, Ханс, здесь неправильно. Множественное число…
— Значит, я даже не могу сделать ей предложение? — простонал Ханс, выпрямляясь в кресле и хватая друга за руку в порыве душевного отчаяния. — Но я должен! Неужели деньги испортят счастье всей моей жизни?
Молодой Коллин в замешательстве отдернул руку. Он не любил этой привычки Андерсена хватать других людей за руки или обнимать их или даже плакаться у них на плече.
— Ради бога, Ханс, ты достаточно разумный человек, чтобы понимать, что мало жениться, надо еще и семью кормить!
— Значит, я даже не могу сделать ей предложение? — агонизировал Ханс. — Ты должен мне дать по крайней мере надежду, иначе как я смогу жить дальше?
— Что я могу сделать? Я как обычно помогаю тебе с грамматикой и готов продолжать делать это и дальше. Возможно, я мог бы дать тебе совет и в каких-то других делах. Но личными сердечными вопросами занимайся сам. — И он вновь обратил свое внимание к исписанным листам бумаги.