Покидая Вавилон
Шрифт:
– Синьор, простите мою любознательность, вы, кажется, итальянец?
Доменико открыл налитые кровью глаза и с удивлением обнаружил себя лежащим на холодном каменном полу. Он часто заморгал, силясь придать хоть какой-то осмысленности происходящему. Ничего не получилось, тогда с трудом перевалился, растирая онемевшие суставы, и по-стариковски закряхтел. Перед ним, в согбенной позе, навис незнакомец. Его фигура терялась в складках серого хитона и только широкие крепкие плечи, сколотые узкими кожаными пряжками, раскрывали атлетическое сложение мужчины. Большие смуглые руки осторожно перебирали чётки янтаря, коротко остриженная голова, склонённая чуть набок, заботливо, почти по-отцовски, изучала Доменико.
– Да, я итальянец, – прохрипел Доменико. Лопнувшие губы спеклись белесой каймой, по гортани словно
– Сейчас это самые нужные и самые верные вопросы для вас, – улыбнулся незнакомец с чётками. – Вы в тюрьме.
– В тюрьме? – Вопрос потонул в диком приступе кашля. Он отчаянно замахал руками.
– Что? Что такое? – заволновался тот. – Вам нужен свежий воздух! Скорей же! – он схватил под руки Джованни и поволок к узкому зарешётчатому окошку, выдолбленному в каменной стене под низким, вровень с человеческим ростом, потолком. Доменико прильнул к решёткам и часто задышал, выгоняя из лёгких застоявшийся кислый воздух. По ту сторону вызревал рассвет. Спелое полнолуние ещё роняло сок люминесцентного света, но тёмно-фиолетовый густой воздух, по-морскому влажный и студёный, уже терял на глазах краски, будто кто-то неустанно подливал в него воды, превращая в линзу совершенной прозрачности. Через неё, если хорошенько присмотреться, можно было усмотреть мощёный булыжником внутренний двор, гигантскую деревянную бочку, телегу, а чуть поодаль зубчатые фронтоны взмывающей к предрассветному небу башни. С лепными карнизами и трафаретными пилястрами она резко выдавалась вперёд, словно грозила завалиться вниз. На перекрестьях балок в зияющих проёмах полукруглых окон чернели колокола, окутанных нитками сложных систем оттяжек и тяг. На деле башня оказалась старой колокольней из жёлтого осыпающегося песчаника, венчающая куполом с латинским крестом. На перекрестье подвижной чёрной точкой нахально чистил перья ворон, а, впрочем, почём бы знать, нахал и богохульник мог бы быть грачом или дроздом. «Расцветкой эти птицы очень схожи, а, впрочем, дрозд помельче, – подумал Доменико и тут же поругал себя: – Да, к чёрту птицу. Она на воле, а я в тюрьме!» – и взгляд его упал на незнакомца. Тот будто угадав немой вопрос, ответил:
– Рад, что вам лучше! Но не беспокойтесь – здесь вы ненадолго.
– Что это значит?
– Кстати, – проигнорировал вопрос незнакомец, – вы можете звать меня campanello.
– Какой жуткий у вас диалект, – скривился Доменико. – Вы с юга, что ли? [10] – И вдруг осёкся: – Томмазо? – он в отчаянии взглянул в лицо незнакомцу. – Это шутка, должно быть?
– С именем не шутят! – наставительно изрёк незнакомец.
– Постой, – пораженный, вскричал Джованни, – если я не сошёл с ума, ты мой прадед?
10
Здесь: речь о современном разделении Севера и Юга Италии, где используются принципиально разные диалектные наречия итальянского языка.
– Почему нет, – простодушно заключил тот.
– Я сплю, – сам себе ответил Доменико и на том успокоился – сны бывают разные – чего только не взбредёт в голову?
– Я бы не стал на это надеяться, – безжалостно парировал Томмазо.
– Бред, всё бред, – забормотал Джованни, словно в горячке. – Я помню площадь… майдан. А впрочем, если и не сон, то слушай, родственник! Ты думаешь, меня интересует твоя рукопись? Да ничего подобного! Я знаю: нет никакой книги. И не было. А, если и была: что толку в ней сейчас? За четыре сотни лет ничего не изменилось. Войны не утихли, а разрослись до мировых масштабов. Люди продолжают умирать за идеалы и не достигают их. Моя родина Югославия, моя страна, настоящая, которую отец настойчиво внушал забыть, раздроблена на шесть частей. Хоть кто-нибудь построил своё идеальное государство, свой город солнца? Нет!
– А Италия? – живо поинтересовался Томмазо.
– А что Италия? Италии нет. Есть римляне, падуйцы, сицилийцы, веронцы. Различий между Севером и Югом в питании, привычках и языке достаточно для разжигания противоречий. Фрэнк Синатра, Фрэнсис Форд Коппола –
– М-мм, я не слыхал этих имён. Кто они: магистры теологии?
– Вот уж, вряд ли! – в сердцах воскликнул Доменико.
– Свет над всеми, Бог со всеми! – Томмазо примиряюще растянул губы в улыбке. – Мой любезнейший друг, пока есть время, скажу то, что ещё сокрыто от тебя. Идеалы растворятся в серых буднях мимолётных дней, когда придёт необходимость не жить, а выживать. И знаешь, лучше всего это осознается здесь, – Томмазо похлопал по стене узкой камеры. – В наивности, достойной ученика, но не учителя, я полагал, что книга – истинный свет, прочитав которую, тут же преобразишься. Один изменился, другой изменился – и мир изменился. Но так ли это? Отчётливо вижу в твоих глазах сомнение – в них отражение истории. Печальной истории четырёх последних веков. И вправду: не лучший пример идеального общества!
– Зачем тогда писать книги? – наивно, по-детски, спросил Доменико. – Какой от них толк?
– Они заставляют задуматься, – нахмурился Томмазо. – Разве, нет? Мы меняемся в опыте жизни, в суровых и решающих испытаниях, а не в келейном чтении Евангелия, не в благочестивом и сладостном созерцании мира. Но чтение книги, молитва, созерцание божьего промысла – это новая мысль, раздумье и помысел. За кем мысль, за тем и правда! За либералом или демократом, за испанцем или итальянцем, за верующим или верящим…
– Но люди не смогли прочитать рукописи Кампанеллы! – вскричал Доменико и снова зашёлся в жутком кашле. – Они читали книгу Марты. Весь мир читал фальшивку. Отец пытался, он очень хотел… он так надеялся на меня! Но я не смог. Я потерял свой город солнца. Я потерял веру.
И вдруг неожиданно первый тяжёлый удар колокола огласил округу, проник в темницу и расплескался о стены, отразившись многократным эхом. Доменико в диком исступлении, зажав руками уши, повалился на колени и закричал. И грянула залпом вся звонница – непрерывным протяжным набатом, покатилась, зазвучала, низким нарастающим гомоном, оглушительным гвалтом, обрушившимся на небеса и землю. Алеющие всполохи рассвета вспыхнули первыми искрами нового дня, и Доменико – не услышал, нет! – он скорее прочитал по губам Томмазо:
– Поздно, слишком поздно! Надежды сгорают в огне, они рассыпаются пеплом в ладонях.
– Я не могу тебя понять! – попытался закричать Доменико, но сорванные голосовые связки вместо слов плевались болью.
Колокольный звон не унимался, и Доменико наполнился им, словно сосуд водой, до самих краёв, и теперь изливался наружу, и сам Джованни стал источником стройного звучания слившихся в один тон тысяч и тысяч мелких колокольчиков, разрывающих плоть изнутри. Томмазо надсадно вопил, накручивая круги вокруг медленно сходящего с ума Доменико.
– Да здравствует король Филипп! – заорал предок и с силой стукнулся головой о стену. Из рассечённого лба брызнула кровь, заливая лицо, стекая жирными каплями с подбородка. – Да здравствует папа Климент! – крикнул Томмазо и со всего ходу наскочил на бочку с нечистотами в углу, опрокидывая её, падая сам.
В нос ударил отвратительный смрад. Доменико навалился на окошко, хватая пальцами осклизлые заржавевшие прутья. Попытался протиснуться наружу, но безуспешно.
– Остановите, – выдохнул он шёпотом и повалился навзничь. – Прекратите! Хватит! Я не должен быть здесь… не должен!
– Эй! Очнись! – В нос ударил запах нашатыря и Доменико пустил под приоткрывшие веки яркий свет. – Давай! Ну вот и славно! – заключил чей-то голос. – Очнулся!
– Да его трясёт всего, как неисправный холодильник, – воскликнул другой голос, отчего-то знакомый. – Хлопцы, пропустите хворого до тепла.
Крепкие руки проворно подняли Доменико и вынесли из плотного кольца обступивших со всех сторон зрителей. Особо сердобольные тянули нашатырь, вату, валидол, бутылки с водой и даже водку, а иные просто наблюдали или беззастенчиво снимали на мобильник. Щёлкнуло несколько вспышек телескопоподобных зеркалок. Его подтащили к одной из "мартенок" с тлеющими углями и усадили на сбитый наспех табурет, обтянутый холщой. Протянули чей-то ватник, пропахший дымом, засаленный, накинули сверху. Когда зрение и слух вернулись окончательно, Доменико увидел перед собой низкорослого краснолицего мужичка: