Покидая Вавилон

Евтушенко Антон Александрович

– Sir, you need a taxi? – хохотнул тот и Доменико не без труда признал в нём Панаса. – Ну вот, а говорил: вне политики! Да ты у нас ещё тот активист, – он сгрёб мясистой ладонью бесхозный ящик, валявшийся неподалеку и, приспособив для сиденья, примостился рядом.

– Что это? – настороженно спросил Доменико, с облегчением осознавая, что его связки в полном порядке.

– Ты о чём?

– Ты это слышишь? – Сквозь привычные

звуки толпы, всё больше разгорающиеся с приходом нового дня, пробивался почти комариный писк далёкого перезвона колоколов.

– А-аа, ты про это, – отмахнулся Панас. – Это колокольня Софийского собора на Владимирской. С самого рассвета звонят. Призывают народ разделить горе. Этой ночью здесь на майдане погиб человек.

– Да-да, – закивал Доменико. – Кажется, слышал.

– Во-во, – брякнул он в тон собеседнику, словно дразнился: – Кажется, слышал. – И неожиданно выдал: – Если подняться на колокольню, то сверху, наверно, увидишь, как пылает Майдан, как кровоточит Киев! – Сказал так, словно держал фразу давно заготовленной, может, в рукаве, как припасённый козырь. Сказал и удивился своим словам. Его ли мысль? И задумался надолго. Оба помолчали.

– Со мной что случилось? – осторожно спросил Доменико, втянул голову в плечи и поглубже закутался в ватник. Панас порылся в карманах и извлёк на свет измятую сигаретную пачку. Покрутил в руках.

– Брякнулся на землю, орал как безумный. Вообще удивительно, какой ты везучий, что я рядом оказался и узнал тебя, – он закинул ногу за ногу и опасно завалился назад. – А то так бы и корчился там, пока толпа не смяла. Тоже, нашёл место, где прилечь: здесь у сцен самая давка! Народ чистый зверь. Прёт, не разбирая дороги. Мёдом, что ли, намазано?

– Что кричал-то?

– А леший тебя поймёт, – раздосадовано произнёс Панас. – Ты же на своём языке трындел… ферми, баста, нон-нон… руками ещё махал. Короче, псих натуральный. Я так и подумал – головой приложился или приложили. Курить-то будешь? Вон, трясёшься как…

– Не, – замотал головой Доменико. – Теперь-то я точно в завязке.

– Ну, как знаешь, а я посмолю, – Панас чиркнул зажигалкой и с удовольствием затянулся сигаретой.

– Знобит меня что-то, – пожаловался Доменико.

– Вижу! – покосился на него Панас. – Я сам сюды после смены уже под утро подъехал. Машину на стоянку, а сам сюды. Пацанов наших поддержать. Намёрзся, жрать хочется, а горячее питание на пунктах только

к девяти обещают. А за ночь-то всё пожгли в бочках, что можно было. Мебель порубали в капусту и в огонь. А она что? Сухая щепка, фанера – пшик! – и нету. Возни больше!

– Да ладно тебе, Панас, – включился в разговор размалёванный звёздами бритоголовый здоровяк. – Трошки е в загашнике. Оставили для чаю, воду покипятить. – С этими словами он выковырял откуда-то несколько потрёпанных книжиц. – Такие не грех и попалить, на москальской мове все! – присовокупил он, с видом знатока изучая обложки.

– Может, не надо, – слабо запротестовал Доменико.

– Да в топку их! – быстро определил судьбу книг здоровяк и метко зашвырнул в бочку первую партию. – Шо написано пером, топором може и не вырубишь, но на растопку милое дело!

– Сейчас согреешься, – пообещал Панас. – И чаю тебе сварганим. – Он схватил алюминиевый чайник с давно нерабочей электроспиралью, потряс у уха и убежал. Спустя минуту появился уже с водой. – Ща-аас, ща-аас, – заботливо заголосил он. Водрузил чайник на арматурине. "Мартенка" зашумела, заискрилась задорным огоньком, быстро занявшемся над книгами.

– Ось и не на москальской мове, – хмыкнул здоровяк, пожимая плечами. – Всё одно, сплошная макулатура! – И он зашвырнул в огонь стопку древних, местами изъеденных гнилью листов, испещрённых мелкими убористыми строками так плотно, что листы издалека казались сплошь залитыми краской.

– Ну-ка, ну-ка, – Панас помог разгрести книжные завалы. – Откуда это? – поинтересовался он у здоровяка.

– Так подобрали прям с земли, у штаба, – пояснил тот. – Валялися всюду, ниби хтось специально раскидал. – И в огонь полетела стопка исписанных листов.

– О-оо, как разгорелось! – обрадовался Панас. – Согрелся-то, иностранец наш?

Сомлевший от тепла Доменико мог не отвечать. Да он и не ответил, лишь едва кивнул. Дремотная вялость, заструившаяся по жилам, окутала его в полутьму забытья. Потрескивающий огонь приятно убаюкивал, а далёкий колокольный перезвон наконец умолк и уже больше не напоминал о себе.

Когда пламя поглотило последний листок аввизи, Доменико крепко спал. За ночь погода сменилась и плотные тучи, выплакав остатки дождя, убежали за край горизонта. Знаменуя начало нового дня, над городом во всей своей красе поднималось яркое солнце.