Покидая Вавилон
Шрифт:
Допрос был учинён в покоях, но Кампанелла, не понимая, только пялил в безумии глаза.
– Трубите, друзья, трубите, – вдруг закричал он в исступлении, – здесь убивают истину!
– Оставь же! – брезгливо поморщился кастелян и властным жестом остановил писаря, решившего стенографировать: – Не вздумай! Ничего не надо!
В дверях больничных покоев кастелян застыл, обратив свой взор на фельдшера, дежурившего у кровати калабрийца:
– Нельзя и мысли допустить, чтобы бред больного превратился в новость или хотя бы в сплетню. По ставьте на ноги в короткий срок, а если выжил из ума – так и скажите. Я хочу знать не из доносов, а непременно первым! – И вышел.
Фельдшер Лаура Алонзо, снедаемая любопытством, с особым трепетом приняла на себя заботу о пациенте
Хлопоты об опёке над больным полностью легли на плечи юной доньи. Лаура не видела в том обузы. Поступая по велению сердца, а не по указанию кастеляна, она дни и ночи напролёт нянчилась с Томмазо: толкла в ступке горькие лекарственные порошки, готовила лечебные ванны на травяных настоях и прикладывала холодные уксусные компрессы. Весьма скоро терпеливость и усердие бывшей монахини были вознаграждены, и ужасные раны Томмазо понемногу стали затягиваться. Не обделённый женским вниманием, он быстро пошёл на поправку. Когда боль поутихла, оставив место новым чувствам, Томмазо разглядел в своём спасителе тонкую и яркую изящность, загадочный взгляд и доброе сердце. По вечерам благодарный калабриец читал лирические строфы, сочинённые им накануне, а однажды вдруг признался: «Лаура, я от любви схожу с ума. И я хотел доверить эту тайну вам…»
После того вечера по тюрьме пополз слух, что Кампанелла действительно сошёл с ума. Пустивший слух остался неизвестным, но спустя неделю на стол дону Мендозе легла гербовая бумага за подписью врачебной комиссии о признании узника Томмазо Кампанеллы умалишённым. Весть о помешательстве философа в считанные дни облетела Италию, а значительные свидетели спектаклей Кампанеллы лишь разводили руками, не выявляя преискусной фальши виртуозного обманщика.
Расцветало лето. Сквозь каменный мешок темницы не проникали звуки – ни шелест листьев, ни шум прибоя. Царство тишины. И царство темноты. Томмазо иногда играл с судьбой и двигал камень, притворявший брешь в стене. Да, впрочем, и не брешь – лишь крохотную щель. И тогда внутрь врывались свет и звуки, а вместе с ними порывы ветра заносили солоноватый запах моря, и острый едва уловимый аромат неведомых цветов ложился строчками мемуаров его собственного детства, проведённого в апеннинских сельвах с сёстрами и братьями. Лаура могла бы помочь Томмазо снова. В её силах было оживить мечту Кампанеллы. Их встречи не прекратились, наоборот: каждые четыре дня она приходила делать перевязки. Конечно, это был риск, смертельный риск для двоих. Микель искал повод уличить Кампанеллу во лжи и одна лишь мысль, что будет с Лаурой, если правда вскроется, не давала покоя Томмазо. Но мысль о книге саднила оголённой раной, залечить которую могли только слова. У него не оставалось выбора.
Лаура пришла в сопровождении мужа. Алонзо заковал узника в кандалы и препроводил из карцера в камеру со скромной меблировкой. Зажжённый огарок свечи в углу давал немного света. Во время перевязки безумец вёл себя, как обычно: нёс чепуху, строил Микелю рожи и глупо хохотал. Томмазо добился желаемого и надзиратель, похмурив брови, не выдержал балагана, вышел вон из камеры. Кампанелла не остановил спектакль, он знал, Алонзо где-то близко. Но взгляд его переменился. Осмысленность пришла на смену сумасшествию, глаза взыграли огнём, с трепетом и вожделением он поглощал Лауру взглядом. Она находилась так близко от Томмазо, что её горячее дыхание опаляло саму душу узника, наполняя страстью и желанием. Её бархатная кожа источала и струила сладкий аромат. Он разливался по камере невидимыми волнами, словно драгоценное благовоние, заставляя дрожать всем телом под их напором. Наконец, закончив перевязку, она осведомилась холодным, почти официальным тоном:
– Может быть, вам
Он уставился ей прямо в глаза. И тут Лаура сунула ему бумажный куль и торопливым шагом поспешила прочь.
Оставшись наедине, он бережно развернул свёрток. Внутри лежал крохотный пучок травы. Томмазо долго растирал в ладонях нежные стебли и жадно вдыхал аромат. Его руки пахли летом, полями и свободой. Но больше живых стеблей, сорванных за стенами Кастель Нуово, его интересовал бумажный куль, свёрнутый из обрывка рукописной газеты аввизи, бойкая торговля которыми в Венеции за несколько лет из любительского занятия превратилась в прибыльную профессию. Торговцы новостями сообщали, что схвачен Джордано Бруно. Бруно! У Кампанеллы потемнело в глазах. Заря, предшествовавшая восходу солнца, померкла. Святая служба собиралась подвергнуть учёного «самому милосердному наказанию и без пролития крови», что означало одно – сжечь живым. Настали поистине суровые времена. Кампанелла вздохнул и отложил обрывок в сторону. Аввизи мог бы и сгодиться для записки.
Иссушив травы, Томмазо сжёг половину в пламени свечи. Полученную золу растёр между ладоней и к пепельно-серому порошку добавил по каплям воды. В венчик из оставшихся стеблей он вставил несколько волосков, выдранных из собственной макушки, и смастерил подобие шрифтовой кисти для нанесения тонких линий. Записка с просьбой на клочке газеты вышла из-под самопального пера философа лишь к концу третьего дня. Чернила расплывались, а кисть не отличалась аккуратностью письма, упорно рассыпалась на лохмотки. Спустя день записка в ворохе старых перевязок незаметно для Микеля перекочевала к адресату. Лаура дрожащими руками передёрнула клочок и незаметно спрятала в вырез платья, густо покраснев под немигающим взглядом Томмазо.
Больше она не пришла. Только ли потому, что кончилась нужда в перевязках? Томмазо грызли сомнения: может он обидел просьбой Лауру? Или Микель обнаружил записку и теперь в руках трибунала неоспоримая улика. Такие записки сумасшедшие не пишут!
Однажды вечером Онофрио Помар подал на ужин узнику вместо похлёбки хлебную лепёшку.
– Передача… – начал было Помар, но отшатнулся, заглянув в мутные глаза Томмазо: – Вот полоумный! – сплюнул он в сердцах и удалился восвояси.
Едва Помар ушёл, Томмазо бросился к лепёшке и надломил её. Раскатанный в широкий блин, хлебный мякиш скрывал в себе умело запечённую стопку римских аввизи. Исписанные лишь с одной стороны они являли собой прекрасный материал для письма.
Томмазо улыбнулся. Вторые сутки Микель не появлялся и значит, Лаура вняла его просьбе. Опасаясь разоблачения, в записке он просил её отвлечь супруга всеми доступными мерами, чтобы таить для себя крохотную надежду закончить к сроку книгу. Невольник остро чувствовал приближение обжигающего дыхания костра инквизиции. Невидимые языки пламени уже лизали пятки, и всё что оставалось Кампанелле – это только рассчитывать на паёк времени, отпущенного Богом для последнего, самого важного и громкого слова. Он проклинал себя за сальность и цинизм, но на его лице не отражалось ничего: ни проблеска сочувствия, ни тени сомнения. Способов у донны Алонзо было немного, вернее – всего один. Заставить мужа забыть о служебном долге можно было, лишь напомнив о супружеском, и Кампанелла это знал. При одной мысли об этом боль становилась невыносимой. Но терять нельзя ни минуты. Он слишком долго к этому шёл.
Надзиратель не обращал на Кампанеллу ни малейшего внимания и вскоре захрапел за своим столом, тяжело уронив голову на грудь. В ту ночь Томмазо, напротив, не сомкнул глаз: на бумагу легла первая глава «Города солнца».
Должность кастеляна была издавна закреплена за знатным родом де Мендоза-и-Аларкон. Нынешнего кастеляна, получившего должность по наследству, вряд ли можно назвать преданным делу. В тюрьме нет порядка, и ничто так не радовало Кампанеллу, как эта неразбериха. Закоренелые еретики, присланные нунцием в Кастель Нуово для строгой изоляции, попадали в общие камеры, совращая арестантов ересью. Тайные узники, которыми занималась инквизиция, вдруг перекочёвывали к подследственным, а те разносили их имена по всем камерам.