Покидая мир
Шрифт:
— Мне нравится ваш дом, — сказала я.
— Я им почти не занимаюсь.
— Но он такой надежный, и мебель такая солидная, из конца девятнадцатого века…
— Моей маме было бы приятно услышать ваши слова. Это все она собирала.
— Кем она была?
— Учительницей музыки в старших классах здесь же, в Калгари.
— Это она учила вас играть? — продолжала я.
Он медленно кивнул, потом поднес к губам стакан и сделал маленький глоток.
— Как она, наверное, гордилась, когда вы поступили в Королевский колледж.
Верн молча прикончил содержимое своего стакана. Потом долго
— Я что-то не то сказала? — спросила я.
Верн помотал головой и начал крутить стакан в пальцах, поглядывая на бутылку. Ясно было, что он смертельно хочет выпить еще, но пытается ограничиться одной порцией.
Наконец раздался его голос:
— В университете Калгари я получал именную стипендию. Там я учился у Анджея Пьетовски. Польского эмигранта. Блестящего музыканта и очень требовательного учителя. Он считал, что у меня есть это, что я могу стать новым Гленном Гульдом. Он даже показал меня Бренделю — тому самому австрийскому пианисту, когда тот приезжал в Торонто. Брендель жил в Лондоне. У него были связи в Королевском колледже. Я был принят туда на именную стипендию. Это было в семьдесят втором году.
— А потом?
— Я приехал в Лондон. Началась учеба в колледже. И…
Снова одна из его пауз.
— Хотите еще виски? — спросил он.
— С удовольствием. — Я протянула стакан.
Верн плеснул мне еще немного жидкости. Потом — по его лицу скатились две капли пота — налил в собственный стакан вполовину меньше, чем мне. Сделав это, он резко поднялся и исчез на кухне с бутылкой.
Вернувшись, Верн обратился ко мне:
— Если захотите добавить еще, бутылка возле раковины. А если я захочу, велите мне этого не делать, ладно?
— Конечно, — пообещала я.
Когда Верн поднял стакан, губы у него слегка дрожали. Залпом выпив виски, он плотно зажмурил глаза, на лице появилось выражение облегчения. Верн поставил стакан.
— В Лондоне у меня случился нервный срыв, — заговорил он. — Примерно через месяц после того, как я туда приехал. В колледже меня определили к важному типу из Вены, самому Циммерманну. Деспотичный, придирчивый, всегда суровый. Я был его звездным учеником. Так он сказал мне на вторую неделю нашего «сотрудничества», как он это называл. Он счел, что я настолько хорош, что можно сразу же штурмовать Эверест. «Учти, если ты сорвешься, канадец, — сказал он мне со своим сильным австрийским акцентом, — я подхвачу веревку и вытяну тебя наверх. Так что вперед, на штурм Эвереста».
— Что он хотел этим сказать?
— «Большая соната для Хаммерклавира Бетховена». Соната номер двадцать девять — последняя и самая сложная. Подступиться к ней непросто. Дьявольская штука… и, возможно, вершина фортепьянного репертуара, гениальное проникновение в бесконечную музыкальность этого инструмента. Я побежал в библиотеку. Я принял вызов. Мы начали работать над сонатой — три часовых занятия в неделю. Циммерманн, как всегда, был дотошен и требователен. Но таков был его стиль, его манера преподавания, и я относился к этому с пониманием. Я старался понравиться.
— И ему понравилось?
— К концу второй недели он мне сказал: «Через полтора года ты будешь играть „Хаммерклавир“ со сцены. Ты возьмешьЭверест».
На
Верн покрутил в пальцах стакан, борясь с желанием выпить еще.
— Но я никогда больше не играл на фортепьяно, — продолжил он наконец. — Нет, вру. Я играл все время. Потому что, когда мама перевезла меня домой, я снова начал жить, я стал учить игре на пианино… в Гамильтоне, Онтарио.
— Почему в Гамильтоне?
— Я почти полгода провел в психушке после возвращения в Канаду. Там был один доктор, психиатр, который жил при больнице, превосходный специалист по депрессиям такого рода, как у меня. Моему лондонскому консультанту доводилось однажды с ним вместе работать, вот он и решил направить меня к нему. Там, между прочим, я встретил свою жену, Джессику. Она работала сестрой в моем отделении.
Я не знала, что на это ответить, поэтому не сказала ничего. Несколько минут мы сидели молча. Верн все крутил в пальцах пустой стакан.
— Что-то я слишком разговорился, — наконец заметил он.
— Вовсе нет.
— Просто у меня очень редко бывают гости, вот и…
— Как вы с Джессикой познакомились?
— Не сегодня. Я рассказал только полжизни, но уже самому скучно.
— Это едва ли можно назвать скучным. Как бы то ни было, это не вы, а я должна извиниться за сцены, которые устроила вам на улице, и в баре, и в такси…
— У вас была на то серьезная причина, если учесть, что произошло в этот день год назад.
Настала моя очередь уставиться в пустой стакан.
— Вы хорошо осведомлены, — сказала я.
— Центральная публичная библиотека — маленькое место.
— Сегодня вечером вы меня спасли от больших неприятностей.
— Ничего особенного я не сделал.
— Все равно… сделали. Для меня. И я очень вам благодарна.
— Я просто хорошо помню, что такое первая годовщина. Когда мне пришлось дать согласие на принудительную госпитализацию Лоис, моей дочери… это было восемнадцатое апреля восемьдесят девятого года. И с тех пор…
Молчание.
— У нее шизофрения такого типа, который никогда не излечивается. Даже если бы она очень захотела выйти оттуда, где находится, ее бы не выпустили. Считается, что она опасна для общества. Ничего не поделаешь…
Указательным пальцем Верн машинально водил по ободку своего стакана.
— Какие вам давали препараты? — спросил он.
— Приходись вам слышать о миртазапине?
— Это же мой постоянный спутник вот уже пять лет.
— Это долго для одного лекарства.