Poison
Шрифт:
Аэрин грустил о многом в неизбежные минуты печали: о родине, которую скорее всего никогда не увидит больше, о друзьях и близких, ведь он не был ни затворником, ни сиротой и ему было о ком грустить помимо Гэлерона. Но вместе с тем, он твердо знал, что будь возможность повернуть время вспять, он отказался бы, выбирая прежний путь, и уже не только ради спасения сородичей. Он отказался бы потому, что иначе в его жизни никогда не появился бы офицер Манфред, не случилось бы этих мгновений... Как впрочем и многих других, не менее важных и дорогих.
Да,
Эрдман - закаленная в горне сталь смертоносного клинка, обманчиво спокойная морская гладь, по кромке которой неуверенно ступает в пене ленивого прибоя юноша... А цвет его души - такой же глубокий, соленый как это северное море. И он никогда не тратит попусту ни усилий, ни слов, так что то, что происходило между ними и то, что Рин чувствовал во время их близости, стоило любых признаний. Именно он, Рин, - ценен для этого человека, тот хочет видеть его рядом с собой и хочет видеть благополучным, хочет заниматься любовью...
У юноши не мелькнуло ни тени возражений, ибо что может быть правильнее, чем быть вместе с тем, кого полюбил? Кому как не ему судить насколько скорой, коварной и жестокой может быть судьба, поэтому нет ничего глупее, чем отворачиваться от счастья, пусть даже оно способно оборваться в любой момент. Особенно поэтому.
Так в часы ненастья вспоминают тепло солнечных лучей. Он будет с ним столько, сколько позволит мужчина, а потом... пресловутое "потом" не имеет значения. Манфред никогда не отдаст его на новое поругание - он может быть холоден, но не подлец, и никогда не отбросит, не станет выворачивать свое слово как удобнее. Скорее, убьет.
Если Манфред убьет его, - Рин примет смерть от его руки с благодарностью: по его собственной просьбе, офицер избавит его от грядущего одиночества и тоски, от опасности снова стать чьей-то игрушкой. Тем более...
Аэрин достаточно видел людей и твердо помнил, свое положение. То есть любимый просто позаботится о нем, - как обычно, - и избавит его от необходимости самому сделать последний выбор любого ахэнн, ведь для отсрочки у юноши уже не останется причин, и милосердная Тьма все-таки примет своего заплутавшего сына.
Если всего лишь отпустит... Это будет труднее, но Эрдман сам признал, что он стойкий. Он Видящий, пусть и неудавшийся, он должен найти иное къюн для себя или хотя бы почитать об этом незнакомом мире что-то кроме цветов! Он будет жить и помнить каждый миг своей любви. Уже незамутненной слащавой мишурой, чистой как звенящий прохладой родник в скалах:
"Среди цветов лесных поет ручей, звеня,
О
О тех счастливых днях, что впереди их ждут.
" И через сто веков они, - поет, - придут!"
Лишь папоротника вздох и робкий шелест трав
Слышны ему в ответ. Они твердят: "Не прав!
Оставь, ручей, звенеть, нас будущим маня.
Былого не вернуть, увы... уж никогда".
Стоя босиком на камнях, Рин следил глазами за надвигающимся штормом, и слезы его горького счастья текли по щекам.
И был благодарен за них...
В тот день Эрдман мог с полным правом добавить себе лишнюю звездочку на погонах - остановить стихийный выброс эмпата, вскипятившего Балтику на километры вокруг, создавшего абсолютный шторм из ничего... Дорогого стоит!
Срыв должен был быть, но ничего не предвещало. Размякший мальчишка нежился и ерзал в кровати, кутаясь в одеяло, он отлучился буквально на 3 часа, включая время полета, в комендатуру подать заявку... Когда возвращался, - вся навигация уже сбивалась с курса, так что вести пришлось вслепую.
Он исключил возможность любого воздействия на Рина, кроме него самого, так что вывод был один - инициация.
Неправильная, перекореженная инициация эмпата-эллери, связанного с природой, и с покалеченной психикой... Хотел экспериментов? Получил по самый козырек!
Он действовал четко, как в бою или во время допроса. Взять управление авто на себя. Посадить. Местонахождение Рина не требовало уточнений. Занести в дом. Мальчик бессознательно трется о воротничок, царапая щеку о молнии на воротнике...
Твою дивизию! Ванна. Массаж всех точек тела, способных расслабить, даже ароматические свечи с лавандой... На постели Рин застывает в катарсисе, зрачки так расширены, что все их пространство заполняет расплавленное серебро с переливами маренго.
"Куколка"?!
Бригада. Успокоительное. Капельница с нужным раствором. Но Рину все хуже. За окнами бушует шторм... Эрдман принимает решение и открывает окна навстречу стихии.
Позволяя вихрю дождевых брызг добраться до распростертого на кровати беспамятного юноши... Рин стонет.
Этого недостаточно. Он угасает с каждым натужным вздохом. Успокоительные не действуют, он бьется, расплескивая вовне самого себя, свою суть...
Жесткая хватка на запястье, вторая рука, надавливая на грудину, прижимает бьющееся тело к кровати:
– Аэрин. Остановись и останься!
По сравнению с этим голосом Арктика купается в солнце, а приказ для расстрельной бригады - игривая шутка.
– Рин...
– это зов, а хватка не ослабевает.
Тело юноши замирает. Веки опущены и недвижны. Время тянется движением стрелок по циферблату.
Нет, все-таки "куколка"...
Как там у ахэнн, - возвращение из-за Грани? В данном случае: либо безумие, либо откат - полноценный, и отстраненный ото всего Видящий-Пророк... И море еще не успокоилось.